Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

проснулись, окна уж высветлились, различимы сделались ближние голые деревья — ветки гнутся под ветром. Вспомнилось, как в детстве, бывало, до поздней ночи не спим, сказки рассказываем, одну другой страшнее, а потом и жмемся друг к дружке, одеяло тянем, потому что сказочные страшилища во сне нет-нет да и явятся… Хватились — одной девчонки нет! И след простыл! Осмотрели все поблизости — нигде нет, как растаяла. Кричать, звать громко не решились: не знаем же, кто откликнется, кто явится, с каким намерением?..

Остались вдвоем.

Умылись из умывальника. Он, как и при хозяевах, так и висел в углу у порога, и вода в нем оказалась. Из него мы и попили и, как воры, начали шарить в избе. Проверили, нет ли какой еды на полатях, в настенном шкафчике, — пусто. Стащили с печи соломенную подстилку — вечером-то, в потемках, не разглядели ее, вообще ничего не разглядели, рады были месту. Матрасовка изопрела, дыра на дыре, и солома внутри трухой сделалась. Вытрясли ее посреди избы, разворошили — и нашли по пригоршне колосков. Иные пустые были, в некоторых зернышки оказались. Подпинали солому к печке и легли, вытянулись: одна на кровати, другая на лавке, чтоб еще маленько отдохнуть перед дорогой. Лежим, а глазами шарим, проверяем все в избе, соображаем, где еще поискать? В подполье слазили. В нем сыро, все плесенью подернулось. Заглянули в крайний сусек — пусто, земля в щели да в норы насыпалась. А раз норы — искать бесполезно. На печи тоже ничего больше не было — лучина да какая-то мазь на припечке.

Выходя из избы, в сенках за дверью случайно обнаружили пучок перевязанных тряпочкой бобов вместе со стеблями, их когда-то выдернули из гряды, связали и повесили — оставили на семена. Мы вернулись в избу, прежде немного поколебавшись, — возвращаться с дороги — плохая примета, не повезет… Но… И так не очень-то везет, разобрали стручки, разделили бобы поровну и по очереди подержали их в умывальнике, чтоб немного отмякли, ссыпали в карманы и отправились. Размокнуть бобы не успели, жевались трудно, и потому хватило их надолго.

Решили так: пойдем по заросшей дороге — куда-нибудь да выйдем: или к фронту, или в жилую деревню, может, и в город.

Местность началась болотистая, куда ни ступишь — грязь чуть не по колено. Быстро учучкались, устали, а как друг на дружку посмотрим — такие красавицы, хоть портрет пиши, — так и развеселимся. Молоденькие же были, не все еще и понимали. Железная дорога где уцелела, а где была так искорежена, что рельсы только что в узлы не завязаны… Бои, видать, шли — не приведи гооподи! Как я теперь понимаю, бомбили главным образом селения, железнодорожные станции да дороги. Брат-то потому нас и предупреждал: по возможности на линию не выходить…

Самое жуткое — это местность после боя, а мы, видать, здорово колесили, пока шли. Уж и орудийные залпы слышны, гул самолетов, и мы как ошпаренные, как зайцы, сказать, в сторону бежим, несемся, будто от пожара или от наводнения, прямо как от нечистой силы! То окажемся… страшно вспомнить! Земля размичкана, вывернута до камешника, изорвана гусеницами. Ломаные и обугленные деревья, изуродованные орудия и машины, истерзанные, истоптанные посевы озимых… И убийственная тишина! Ни взрывов, ни грохота, даже птичьего голоска не слышно! Все как вымерло! Иногда только донесется со стороны жуткое скрипучее карканье сытого ворона или нанесет запах затхлой крови, пороха, пережженного горючего…

Да чего же это я вам-то про все такое рассказываю? Уж вы-то все это видели-перевидели…

— А я ведь почти в тех самых местах воевать начинал, как представляю по твоим рассказам. Сначала под Рогачовом, после под Волховом. Там и ранило первый раз.

Тоня вскинулась, передернула плечами и глубоко-глубоко вздохнула:

— Вот разговорилась! Не переслушать. Кто звал, может, а я не слышала? Не звал? — посмотрела она на Ивана Николаевича. Тот пожал плечами, мол, вроде нет, он бы услышал… — Извините. Растревожила вашу память, раны ваши своими рассказами… Идите спать. Утро уж занимается. И меня вон дела ждут…

В первый свой выходной Тоня как-то по-особенному — так еще не бывало — не находила себе места. Спать не могла. Глаза закроет — и сразу на ум приходит все грустное-грустное, и после — все грустное, все грызет, грызет… После обеда, не долго раздумывая, собралась и пошла к себе в военный госпиталь. Военным-то его и назвать нельзя, думала она иногда про себя, не солдаты лежат, не командиры бравые, а пожилые израненные и усталые от той, далекой теперь уж, войны люди — бойцы.

В госпитале никто не удивился ее приходу, будто так и должно быть. Только что кончился тихий час. Одни, выходя из палаты, направлялись в курилку, другие — по иным своим делам. Почти каждый, повстречавшись с нею, успевал переброситься словом или просьбу свою высказывал: письмо написать или написанное в ящик опустить, пуговицу пришить или чаю горяченького принести…

Тоня привычно включилась в работу и все поглядывала на пустой стул возле столика в конце коридора. Ивана Николаевича не было. «Не расхворался ли? А может, спит? Ночь-то просидел у окна… Ох, бедный, бедный…» Заглянула все-таки в палату — так и есть! Ну, пускай спит.

За делами она не заметила, как, когда оказался он на своем привычном месте, но скоро почувствовала его знакомый взгляд, села и улыбнулась вроде бы виновато, мол, выходной, а я вот явилась…

И он опять ждал, когда у Тони выдастся свободный час, когда она дальше поведет рассказ о том, как шла с войны… пешком…

— Аня заболела неожиданно. Ну как неожиданно? Когда мы вышли на проселочную дорогу, размытую, с глубокими колеями, залитыми в низинах до краев, решили, что недалеко должна быть деревня или пасека, а может, мельница или хутор. Но, сколько ни шли, признаков жилья не угадывалось. Скоро, однако, лес впереди поредел, просвет открылся. Мы заторопились, думали — все! Вышли к реке! Но впереди оказалась не река, а болото. Странное, бескрайнее. Сколько хватало взгляда — все болото, болото… И дорога в нем скоро растворилась. Всюду краснели кочки, усыпанные темно-красными ягодами клюквы. Снег местами сошел, растаял, кочки оголились, и ягоды на них — будто кто насыпал! Мы, сглатывая слюну, начали продираться к этим кочкам. Хватали ягоды, а они с виду только упругие, налитые до блеска, на самом же деле, стоило взять их в горсть, они мялись, жижица из них вытекала, и часто в руке оставались только сморщенные шкурки. Оттого что мы ели клюкву жадно, торопливо, часто давились, кашляли до слез, отплевывались.

Чем дальше, тем больше было ягод, но подступиться к ним делалось все труднее. Вывороченные