Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Пешком с войны

Тоня вышла из административного корпуса больницы, где ее, будто долгожданную, без лишних расспросов и промедлений оформили санитаркой в госпиталь для инвалидов Отечественной войны. В отделе кадров сказали, что на работу можно выйти завтра с утра, когда руководство на месте, — оно и определит, в какие часы ей работать и что она должна делать.

Одноэтажное здание, где располагался этот госпиталь, было в отдалении от остальных корпусов больницы, и Тоня не сразу его отыскала. На двери не было написано названия отделения, значилось лишь: «Вход», ниже: «Приемное отделение», еще ниже — объявление: «Требуются на постоянную работу медицинские сестры, санитарки, кастелянша и шофер».

Тоня вошла в слабо освещенную, прокуренную приемную, постояла, намереваясь у первого встречного спросить, как пройти к главврачу. Но тут различила пожилых людей, сидевших на скамейках вдоль стены. Кто был одет в темно-коричневую или синюю пижаму, кто в серый халат, а кто просто в спортивных шароварах и нижней рубахе. Они вразнобой, вроде бы нехотя, отозвались на ее приветствие, и одни тут же кинули окурки в урну и ушли, другие продолжали курить, разглядывая женщину не то чтобы с интересом, а просто как нового человека, тихо переговаривались, кашляли.

— Не скажете ли, как мне найти главврача или кто-тут за старшего? — не очень уверенно спросила Тоня.

— Старших тут много. Младших нет, а старших… много. Тебе кого надо-то, врача или сестру?

— Можно и сестру дежурную. Я здесь работать буду. Санитаркой. В конторе оказали завтра приходить, а мне бы узнать, в какую смену.

— Харчки за нами убирать станешь, что ли? Сейчас мало желающих заниматься таким делом, все норовят, где почище да полегче… — не очень любезно отозвался только что вошедший в курилку мужчина. Вынул пачку сигарет, достал одну, размял в пальцах. — Канцелярия, или ординаторская, как ее тут именуют, вон, в конце коридора, — кивнул он. — Прямо иди и упрешься — деваться больше некуда.

— Можно так, без халата?

— Можно-можно. Иди.

Тоня недолго задержалась в ординаторской, вышла озабоченная, даже растерянная, но, завидев больных, приняла спокойный вид, подняла голову и пошла к выходу.

— Ну, на чем сошлись? — спросил тот, который объяснил, как найти ординаторскую. — Дело неподходящее оказалось?

— Вечером приду дежурить. Вот схожу домой, сделаю кое-что, приготовлюсь и приду.

Сидевшие враз переменились, некоторые заулыбались, одобрительно заговорили, мол, бояться нечего, не кусаемся, кто может, себя обслуживает, друг дружку выручаем…

— Ну, так до вечера.

Тоня вышла из помещения, закусила губы, чтоб не расплакаться, и быстро, глядя себе под ноги, направилась к проходной в распахнутые настежь ворога. Домой она не торопилась. Очутившись в небольшом больничном скверике, нашла скамейку в стороне от дороги, села, отвалившись на спинку, и закрыла глаза. После сырых мартовских туманов погода устоялась солнечная; просторнее вокруг сделалось, дышится легко. Она глубоко вдыхала свежий весенний воздух и пыталась представить, с чего сегодня начнет свою первую смену в этой необычной больнице, с необычными больными? Выдержит ли, сможет ли хоть чем-то помочь этим людям? Удивилась про себя: отчего ни разу до сего дня не наведалась в этот госпиталь? Но тут же и объяснила себе: Володенька не был на войне, не воевал, он только родился в войну… И стала думать о Володеньке…

Тоня долго сидела, глубоко задумавшись. С дерева сорвался и гулко раскрошился заледенелый ком снега, и она очнулась, почувствовала, как замерзли и отекли ноги, спину сводило холодом.

Явившись на смену, Тоня изо всех сил старалась заглушить в себе жалость, вину ли перед этими больными — инвалидами Великой Отечественной войны, пожилыми, израненными, страдающими от тяжких и давних недугов. Ни одного молодого среди них, ни одной женщины, ни ребенка, только усталые, израненные бывшие солдаты… И никто из них уж не вылечится до конца, не выздоровеет, не выйдет из больницы обновленным, счастливым, полным сил и надежд, как это бывает с людьми, внезапно заболевшими и вылечившимися.

Тоня помогала носить с общей кухни ведра с пищей, раскладывала кашу, разливала чай, и как-то заискивающе у нее получалось, когда она спрашивала, не надо ли кому добавки, не подлить ли горяченького чайку, кому погуще, у всех ли сахарок есть? Одни охотно подставляли стаканы — чай горячий хорошо! Другие в недоумении пожимали плечами, мол, сколько положено, столько и накладывай — не в ресторане и не у себя дома…

Выходя из столовой после ужина, некоторые говорили Тоне: «Спасибо, сестрица!», другие удалялись молча, постукивая костылями или придерживаясь за стены. Тоне отчего-то делалось неловко от этого, и она поспешно отвечала: «На здоровье! На здоровье кушали! Поправляйтесь, милые! Выздоравливайте, голубчики!..» А сама мучительно переживала — как долго продолжается для них госпитальная жизнь!.. Только в войну они, попав в госпиталь, лечились, отдыхали, набирались сил и про себя, наверное, мечтали подольше задержаться здесь, в покое и чистоте, сытые, ухоженные, вдали от грохота, от стрельбы, от убийственной, надрывной работы. Жизнь госпитальная тогда шла разнообразнее — раненые молодые, няни и сестры сплошь да рядом молоденькие, да и врачи… Впереди надежда на Победу, на мирную жизнь, в которой и любовь, и радость, главное — надежда на долгую счастливую жизнь. А сейчас? Что ждет этих переживших чудовищную, изнурительно долгую войну, искалеченных, уставших от страданий людей?

Тоня гнала от себя мрачные, тяжкие думы:

— Идите, миленькие, посидите в коридоре, погуляйте пока. Я тем временем окна в палате открою, пол подотру. В чистом помещении легче дышится, лучше спится…

Так и в другой палате, и в третьей, и в остальных… Ноги гудят, руки суетятся, делают, но не хватает их на все сразу. «Ну, ничего, — утешала себя Тоня. — Главное — в палатах прибраться, постели поправить, воду в графины на ночь налить, а в коридоре — ночь моя, потихоньку управлюсь».

Тоня не заметила, как наступило утро. Только собралась передохнуть, присела, волосы, сбившиеся под платком, расчесала, уложила на коленях натруженные руки, как тут же сморил сон, голова сама собой склонилась на грудь, и она почувствовала, что валится с табуретки. Тоня спохватилась, огляделась испуганно, глубоко вздохнула и направилась в последнюю по коридору палату, где лежали самые тяжелые больные. Вчера она не сразу решилась войти туда…

— С добрым утром, — приветливо сказала Тоня, показавшись в дверях палаты. Она смахнула пыль с окна, оглядела тумбочки, поправила на них прозрачные клееночки и, смущенно улыбаясь просыпающимся больным, попросила их приготовиться — сейчас она принесет «уточки»…

Она раздавала посудины, не глядя больным в глаза, озиралась по сторонам — не подменит ли ее кто в этом деле? Но все были тяжелые, не ходячие,