Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

наломала помельче, затолкала в чайник и приспособила его на огонь. Чай со смородинником лучше, чем с вареньем! Отец очень такой чай любил и всегда так кипятил. Затем стала убирать поклажу в шалаш, подальше от солнца.

Евдоким Кузьмич обучал Леньку косить. Он поставил его с собой в ряд, показал, как держать косу, враз с ним замахивался косой, враз переступал. Ленька сначала часто запинался острой косой, сбивался, вонзал конец ее в землю, но постепенно взмах его сделался уверенней, шире, и выкошенный ряд выравнивался.

За обедом говорили о том, что и травы нынче добрые, и погода удалась.

— И постоит еще погодка, — заверил Кузьмич, поглядев на небо, — управимся. Помощники хорошие. Вон парень-то наловчился, едва поспеваю, — с улыбкой кивнул он на Леньку. — А тебе, Кланя, посоветую поменьше беремя-то таскай. Трава волглая, увесистая… Надо, чтобы сил человеку на всю жизнь хватило, — рассудительно заметил мне Кузьмич. — У тебя она только-только начинается. — И стал свертывать «козью ножку».

Отец, наверное, сказал бы так же. Я поднялась и пошла на берег.

Солнце залило все вокруг. Комасиха, насколько хватало взгляда, рябила солнечными бликами. Золотистая дорожка пролегла наискосок от берега к берегу, и только тени от скал черными плитами давили на воду возле берегов.

Вдали показался плот, груженный сеном. Внутри у меня все напряглось. Я постояла, подождала, пока плот приблизится, всмотрелась в лицо мужика, отталкивавшегося шестом, — нет, не он, — и, не оборачиваясь, пошла к шалашу.

Больше мы уж никогда не будем плавить сено по реке. Костя-околыш обещал вывезти по санной дороге. А когда привезут сено, свалят в огороде, а лошадей погонят на конный двор, в сани к нему заберутся Галка с Нинкой, может, и Васютку прихватят. И доедут они до хлебозавода, а обратно уж пойдут пешком… Мы с Ленькой станем помогать мужикам, будем утаптывать сено на сеновале… А завтра снова пойдем на покос. И не будем больше бегать на берег и спрашивать: «Кто украл ключи от магазина?» — и после слушать эхо. Не маленькие…

Дальше раздумывать было некогда. Мужики вовсю размахивали литовками. Я попила из чайника и принялась вытаскивать траву из тенистых мест.

Кто-то сказал, что человеческая скорбь выражается не только в том, что он перестает смеяться. Настоящая, глубокая скорбь становится частью тебя самого, она пронизывает мысли и радость и никогда не утихает.

Недавно я шла домой, торопилась, чтобы успеть купить хлеб, продукты и зайти в аптеку — дома все у меня болели, душа была полна тревоги, и оттого я не замечала, что делается вокруг. Неожиданно дорогу мне перепрудила толпа.

«Кого хоронят?» — опросила я, и люди начали удивленно оглядываться: весь город знал того, чей путь завершался под скорбные звуки вечной музыки Шопена, — участника войны, Героя Труда.

Я торопилась домой, но все-таки успела рассмотреть, как много несли красных подушечек с прикрепленными к ним наградами.

Отец мой всю жизнь проработал составителем поездов и получил одну-единственную награду — «Отличный железнодорожник». Да еще — ни много ни мало — девять детей наградой ему были. Отцу досталась радость растить и поднимать нас. Матери — снести все напасти и беды — так уж, видно, судьбой или природой определено матерям: провожать детей на войну, оплакивать павших, хоронить умерших…

Когда началась война, я, совсем еще молоденькая, поступила на курсы медицинских сестер, окончила их, а через полмесяца повестка пришла — на работу в госпиталь. Но сестер в госпитале оказалось уже достаточно, и меня назначили заведующей медицинской канцелярией.

Однажды заместитель начальника госпиталя по политчасти собрал медсестер и призвал подавать заявления идти на фронт. Я комсомольским секретарем была…

Через три дня в госпиталь поступили повестки, и одна из них была на меня.

Домой я шла часа два, хотя от госпиталя до дома было четыре квартала — все старалась придумать, как бы так сказать об этом матери, чтобы поменьше причинить горя ей, и без того уже закаменевшей от напастей и бед.

Была ранняя весна 1942 года. Улицы освещены плохо, с крыш капало, снег, изъеденный сажей, почти сошел, под деревянными тротуарами хлюпала вода, проступала в щели; сыро, мрачно, неприютно было.

Пришла домой, разделась, выпила кружку чаю и залезла на теплую печь. Нинка с Васюткой спали на кровати Ольги, где-то на войне мыкающейся; Леня с Галкой сидели за столом, делали уроки.

Мать щепала лучину. Я ворочалась на печке, посматривала на ребят, на нее.

— Мама… Мам… — заговорила я виновато: — Меня на фронт отправляют… Ну, не отправляют… добровольно я…

Мать выронила из рук нож, схватилась рукой за грудь, тяжело повернула голову в мою сторону, пусто на меня посмотрела и, зажав лицо руками, побрела на улицу, как бы тоже в пустоту.

Утром Леня наносил дров, взял ведра и ушел по воду. Ребята спали, Галка чистила на кухне картошку. Я с печки не слезала, ровно бы окопалась там…

Пришел дядя Егор, поздоровался и постукал деревянной ногой к столу, сел на табуретку, посмотрел на разоспавшихся ребятишек и спросил меня:

— На пече-то тепло?

— Тепло.

— А теперя вот слезай да поди в огород, в канаве полежи… А еще лучше бы дак вечером, когда темно, сыро, студено… — В окно насупленно поглядел дядя Егор, колено погладил. — На войне мало, что все это есть, дак ведь еще и стреляют… ечмена-то кладь… — Заскрипев деревяшкой, подошел к двери. — Архиповна-то где? — Не дождавшись ответа, вышел из избы.

Трое его парней тоже на войне, на одного уж похоронная пришла. Но с девками обошлось, девки дома.

До прихода дяди Егора я отчего-то не думала — как бы ко всему этому отнесся отец? Наверное, не думала потому, что нет отца, воля нам вольная, распоряжаемся сами собой на свой страх и риск, как умеем, а лучше сказать, как учили добрые люди, и среди них самый добрый — отец.

Поредела наша семья в военные годы: три старших брата погибли, четвертый пришел инвалидом. Ольга, вернувшись с войны с мужем, умерла при родах…

Идут годы, а не бывает дня, пожалуй, чтоб я не вспомнила об отце. Иной раз так жизнь закрутит, так бывает трудно — ложись и помирай, да вспомню, как отец часто говаривал: «Вот подумаю — дак хоть не живи, а раздумаюсь — дак хоть заживись…» — ощущения давности нет в моей душе. Все, что было, идет со мною, минуя пространство и время, — лишь радость преходяща, а печаль и память вечны, да еще любовь к близким.

Не мною сказано, что все, кого мы любим — есть боль наша, и над болью этой, светлой и неизбежной, не властны ни бури жизни,