Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

покатились по щекам, глухо падали на подол и расплывались на нем дождевыми каплями. Лизка ни о чем не спрашивала, не уговаривала, она и так все понимала — и я была ей за это очень благодарна.

— Была бы земляника — набрали бы… — вздохнула Лизка. — Серафиму вон тогда сразу полегчало…

Я спрятала подбородок в воротник пальтишка и молчала.

— Вы уж ходили к нему?

Я кивнула и, уже не в силах сдерживаться дальше, заревела в голос. Не удержалась и Лизка.

Когда мы с Лизкой немного успокоились, отыскали у нас в чулане пустую бутылку, вымыли, налили в нее из кринки молока, выбрались через огород к линии и тайком от девчонок отправились к отцу в больницу.

Как и в тот раз, мы опять долго сидели на скамейке возле больничного крыльца. Лизка не вытерпела, залезла на выступ фундамента и стала пробираться вдоль стены от окна к окну. Заглянет в окно — и дальше. Вот она прильнула к стеклу, замерла на минуту и только собралась мне помаячить, как сорвалась с выступа. Она тут же вскочила, отряхнула платье и, прихрамывая, подошла ко мне:

— Вот в этом… Архиповну видно, а его нет. Может, как следует присмотреться, так и увидела бы. — Она поплевала на ободранное колено, потерла. — Давай я тебя подсажу.

Я вскарабкалась Лизке на спину, но до окна дотянуться не могла. Тогда Лизка отправилась искать лестницу или доску, а я зажала бутылку в руках и остановилась перед окном:

— Папа! Па-ап! Ты только не умирай! Ты только не умирай! Пожалуйста, не умира-а-ай… — Я не услышала, как и когда появилась мать. Она взяла у меня бутылку с молоком и, как маленькую, повела за руку куда-то. Накинула на меня большой заношенный халат, и мы пошли по длинному коридору. Оказались в больничной светлой палате.

Отец лежал в углу, повернув лицо к стене. Мать осторожно поправила на нем одеяло, села на край стула возле кровати и меня усадила рядом. Она не спрашивала: как там дома, зачем я пришла и почему одна, не рассказывала, как тут отец, и не плакала. Только руки у матери тряслись да грудь, видно, распирало горем, и потому она при каждом вздохе чуть слышно стонала.

Я только успела рассмотреть отцовскую худую морщинистую шею и нос с горбинкой. Дальше смотреть уже не могла: меня душили слезы. Я дотронулась до одеяла в том месте, где острым углом выступала согнутая в локте рука отца, и заплакала.

Мать притиснула меня к себе, молча просила успокоиться. В палате появилась сестра, посмотрела в наш угол. Мать опять со стоном вздохнула и легонько подтолкнула меня в спину…

Ни Ольги, ни Антона дома не было. Васютка в отцовской фуражке с молоточками над козырьком расхаживал по избе. Фуражка то и дело съезжала ему на уши и на глаза. Он приподнимал ее, делал сердитую рожицу и пугал Нинку. Та визжала, ужималась и пряталась от братишки. Горе пока их не касалось.

Ленька сидел на отцовской седухе, перебирал обувь, принесенную в починку, валяную обрезь, сматывал дратвы и, насупив брови, собирал в банку рассыпанные шпильки.

Я поглядела на Леньку, и у меня что-то дрогнуло внутри. Мне показалось, что Ленька собирается вместо отца подшивать валенки. Но разве он сумеет? Стельки прошьет, дратвы сделает, а дальше?..

Как же мы жить будем, если отец долго пролежит? А если… Я не смогла думать об этом дальше, выбежала из избы.

Сначала шла к станции и все старалась представить: сколько же мы верст с отцом прошли по этим шпалам, по этой линии?! Бели ему надо было работать в первую смену, мы всегда утрами ходили вместе: я в школу, он на работу. Я впереди, отец за мной. Ребята норовили еще поваляться в теплой постели, а после всю дорогу неслись в школу бегом и еле поспевали к звонку.

Идет отец, покашливает, цигаркой попыхивает и меня подбадривает:

— Ничего, что рано прибежишь… Если дак у Ивановны побудешь, пока школу, отопрут. — Ивановна, школьная сторожиха, тоже приносила отцу обувь в починку. — Конешно, и тебе бы поспать еще маленько можно. Ребята спят, поди. Ну да ничего. Опоздаешь — хуже. Я тоже загодя на работу прихожу. Привык уж…

Задумалась и едва успела свернуть с линии, проходил состав. Машинист показал мне кулак.

Потом я долго бродила по улицам, поднялась в конец переулка, дошла до хлебозавода, сходила к часовне и только после этого направилась в аптеку. Долго сидела на нижней ступеньке крыльца, пока решилась войти.

Женщина за прилавком внимательно меня оглядела и, ничего не спросив, позвала Серафима.

Он скоро появился, сказал: «Я вас слушаю», — но тут же вышел из-за прилавка, взял меня за локоть и усадил на скамью у окна.

— Я вас слушаю… — почему-то шепотом повторил он.

— Серафи-им, у нас папку раздавило-о… вчера… — я закусила воротник пальтишка, чтоб не зареветь, и неотрывно смотрела в пол.

Серафим посидел около меня, погладил по плечу, затем принес в стаканчике лекарства и велел выпить. Я выпила. Серафим сжимал в руке пустой стаканчик, часто моргал здоровым глазом и говорил будто сам себе:

— Что поделаешь? Я аптекарь. Всю жизнь с лекарствами. Для людей. Некоторым помогают… У всех бывают несчастья. Но самое большое несчастье, это когда человек остается один… Вас много. И люди кругом, соседи… Трудно, да вместе.

И когда провожал с крыльца, все говорил:

— Переживется потихоньку. Трудно. Горе такое… Но когда все вместе… И люди в беде не оставят… И время сейчас другое…

До той ночи я не знала и того, что от горя может потеряться сон. Это была самая долгая ночь в моей жизни. Я лежала на печке, на отцовском месте и не могла уснуть. До рези в глазах я всматривалась в икону с ликом Николая Чудотворца, еле различимого в потемках, и про себя упрашивала, умоляла его сотворить чудо — «исцелить отца моего» — так молилась мать.

Чуда не случилось.

Через два дня отец умер.

Около обеда домой пришла мать, бледная, разом исхудавшая и какая-то совсем чужая: безгласная, тихая, с невидящими глазами. Она сняла пальто, подошла к посуднику, накапала из пузырька в стакан капель датского короля, нацедила из самовара воды, выпила, не поморщившись, и легла на кровать во всем, как была. От нее немного пахло больницей и мазутом: мать несла узел с рабочей одеждой отца.

Приходили соседки, приносили нам кашу и хлеб и, тихо вздыхая, старались заговорить с матерью:

— Архиповна, матушка…

— Соседушка, поела бы…

— Кума…

Мать не шевелилась, не отзывалась.