Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Отец все чаще спрыгивал с саней и, путаясь в полах длинного тулупа, то шагал, то впробеги следовал рядом, зажав в руке вожжи, и время от времени посвистывал, когда конь вовсе уж замедлял шаг. Воротник тулупа и шапка его быстро покрылись куржаком, усы тоже, и круп лошади искрился легкой изморозью.

— Ты бы тоже пробежалась маленько. Вишь к вечеру-то как выяснило! Озябнешь без движенья, — советовал мне отец, садясь на сани.

— Не-е, не замерзну. — Я не признавалась, что ногам холодно, и хотя шевелю я ими беспрестанно, не помогает, не согреваются, и руки давно в кулаки сжала, потому что варежки вдруг сделались тонкими и холодными, да и тулуп, такой большой и мохнатый, не так уж грел, как вначале. Но я боялась вылезти из саней — кругом темный лес, лошади идут быстро, где мне за ними поспеть? «Лучше уж потерплю, не застыну же…» — думала я, дышала себе на грудь, в варежки, возилась в своей шубной норе, на кукорки вставала и подтягивала коленки к теплому животу…

Лошади внезапно остановились. Отец спрыгнул с саней и поспешил к первой подводе. Я выпросталась из тулупа и тоже поковыляла на отсиженных ногах к ним.

Впереди, на дороге, совсем близко и отчетливо различимо стояли два огромных животных. Они стояли друг против друга. У одного на голове большие и широкие, как лопаты, с неровными отростками рога, из отвислых губ валил пар. Лось приподнял голову, настороженно повел ею из стороны в сторону, затем склонился над лосихой, лизнул, а может, понюхал куржак на ее комолом лбу и припал своей утяжеленной рогами головой к ее шее, будто оберегая или успокаивая. Глаза его слюдяно блестели.

Я прижалась к холодному тулупу отца и не могла отвести взгляда от этих глаз, излучающих завораживающий и в то же время жуткий, колдовской блеск. Мужики тоже молча глядели на неожиданно возникших животных. Отец тихонько свистнул. Лоси вскинули головы. Лошади запрядали ушами, беспокойно запереступали. Отец плотнее прижал меня к себе и, выждав время, снова тихонько свистнул.

И тут лось коротко протрубил, как вскрикнул. Первая лошадь громко заржала и, вставая на дыбы, начала пятиться. Сани заскрипели, уперлись в нашу лошадь, и она рванулась в сторону. Пока мужики ловили их за уздцы, усмиряли, пока разворачивали по ходу сани, звери скрылись в темных зарослях.

— А чего это они на дорогу вышли? — шепотом спросила я у отца.

— Да мало ли? Может, кто потревожил? Может, искали друг дружку… Тоскливо в одиночку в зимнем лесу. Мало ли…

— А мы скоро приедем?

— Теперь уж скоро. Не озябла шибко-то?

— А ты?

— Да я ведь большой, привычный. На дежурстве иной раз… руки не владеют фонарь держать… Скоро приедем. — Не выпуская вожжей, отец другой рукой поправил на мне шаль, подоткнул тулуп. — Не уснешь? Не спи, потерпи.

Я стала думать-предполагать, как мы приедем, как нас встретят… А, может, ждали, ждали да и спать легли. И дома тоже, наверное, спят уже. А мы все едем, едем… На лосей вот чуть не наехали… Поежилась, как представила: до чего отцу холодно дежурить, вагоны сцеплять да расцеплять в мороз-то, и от жалости чуть слезы не побежали. Куклу захотелось погладить, погреть возле себя, да уж не стоит в потемках узел развязывать.

Небо неожиданно посветлело, даже не все, а появилось на нем яркое, как солнце, пятно, и из него возник цветной столб, колеблющийся, желтовато-зеленый. Он все рос, ширился, и вот уж не один столб, а целая изгородь, расцвеченная разными оттенками, шаткая, искристая, перегородила полнеба. Многоцветный частокол, прозрачный и невесомый, возникал с одной стороны неба, сначала низенький, из зеленоватых штакетин, затем делался все выше, выше и шире, за желтым возникал зеленый, оранжевый, голубой, опять зеленый… Когда разноцветная изгородь поднялась во весь рост, штакетины вдруг начали крениться одна на другую и беззвучно, как в немом кино, осыпаться за кромку неба. А в той стороне возникала, росла, расцветала новая волнующаяся стена. А еще выше, над частоколом и над нами, блуждали по высветленному ночному небу всполохи, как мгновенно возникающие и уплывающие за горизонт огненные облака… Все небо переливалось, искрилось, играло причудливыми красочными узорами, а на земле и вокруг стояла оторопная тишина!..

Жутко так! С ума можно сойти! Красиво и жутко! Даже лошади шагали медленно и бесшумно, прижав чуткие уши.

Я нащупала рукав отца, подергала.

— Это — сияние, — пояснил он, похлопав меня по руке, будто успокаивая. — В эту пору оно часто случается. Ты не бойся. Летом бывает радуга, бывают позари и грозы. Вот и это навроде тоже как зимняя гроза или радуга… Быть большому морозу, — заключил отец. — Ну да зима без морозу не бывает.

Цветной частокол на небе бледнел, расплывался, у подножия его искрило, как от электрических разрядов, беззвучно, загадочно, зловеще. Скоро от яркого частокола в небе осталось лишь бледное зарево, трепетное, прозрачное, тающее на глазах. Всполохи тоже подрожали-подрожали и скрылись за горизонтом. Темнота скрыла все вокруг.

— Н-но, милые! Уснули! — донеслось с первой подводы.

Отец тоже присвистнул, натянул вожжи.

— Теперь уж близко. Притомилась? Ну, ничего. Зато столько нагляделась, наслушалась! В поезде, конечно, тепло, но мне больше глянется так вот, на лошадях…

Беда пришла ночью

Постепенно жизнь налаживалась. Ольга выучилась на кассира и уже принесла домой две настоящие получки. Парни раз в месяц приезжали домой по бесплатному билету — провизионке. Антон заканчивал восьмой класс и собирался поступать в техникум. Опять дожили до весны, до тепла.

Насыпь возле линии обсохла, поляна влажно зеленела. Лишь ручей все еще не мог успокоиться и шумным потоком, метра в два шириной, напористо рвался в огород. Решили запрудить этот ручей. Генка руководит, мы таскаем камни, доски, старье разное, перемазались все, вымокли, но запруду сделали. И только успели подняться на линию — полюбоваться с высоты своей работой, только заспорили — докуда ручей разольется, как прорвало нашу запруду, даже две доски в изгороди проломило водой.

Кое-как заделали пробоину, вымыли в ручье обувь и собрались уходить. Генка посмотрел, подумал и предложил:

— Давайте на спор через ручей прыгать? — И тут же начал пятиться. Отошел немного, разбежался и перемахнул. Лизка посмотрела на Генку, на ручей — и туда же! Лизке перемахнуть через такой ручей ничего не стоит.

За Лизкой Ленька расхрабрился.

Они прыгают. Мы стоим, смотрим и про себя завидуем. Верка Князева, ни слова не говоря, вдруг тоже подбежала к ручью и тоже