Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Проснулась от какого-то треска, будто доски от забора отрывают… Встала, походила, а вниз спустилась — и задохнулась от дыму… пока Симу добудилась, вернулась в аптеку, а там уж заборка загорелась… А еще Манефа сказала, что Серафиму стало лучше, что сонные таблетки ему дают, чтоб спал и поменьше шевелился, тогда скорее все заживет…

Удивительное дело: Серафим сделался нам еще дороже и ближе. И теперь, когда он оказался в беде, мы постоянно помнили о нем и переживали за него.

Как-то ходили мы всей нашей компанией за земляникой на пальник, и Лизка предложила:

— Вот бы Серафиму отнести!..

— А пустят? — усомнилась я.

— Должны! — заверил Генка.

В городе было две больницы: железнодорожная и заводская. В какой из них лежит Серафим — мы не знали. Решили сходить сначала в железнодорожную.

Мы подошли к крыльцу. На двери непонятная табличка: «Терапевтическое отделение». Лизка, не долго думая, толкнула дверь и направилась по коридору. Мы остановились у порога, смотрим, как она идет, взглядывает на двери, остановилась перед одной, подумала и вошла.

Не прошло и минуты, как сестра или врач вывела Лизку из кабинета, что-то сердито ей наговаривая, подвела к нам и велела всем уйти.

Скоро появился Генка и объяснил, что передачи принимают не здесь, а в окошечке, с другой стороны.

Нам решительно не везло: не то обед начался, не то мертвый час. Лизка негромко, но настойчиво стучала в окошечко до тех пор, пока оно не открылось и не показалась женщина в белом платочке. Еще дольше Лизка упрашивала ее передать Серафиму ягоды. Наконец женщина приняла из рук Лизки стакан с земляникой, понюхала, улыбнулась и захлопнула окошечко.

Ответа мы ждали еще дольше.

Ленька с Генкой карабкались по выступу фундамента, заглядывали в окна. Все напрасно. Таньке с Галкой надоело сидеть, и они стали играть в классы. Мы с Лизкой сидели на скамейке подле крыльца и все прислушивались: когда откроется дверь, выйдет сестра, расскажет, как он там, Серафим?

Сестра не вышла, а увидев нас в окно, удивилась, что мы все еще тут торчим, открыла одну створку и крикнула:

— Все в порядке. Больному лучше. Скоро его домой!

Второй раз мы навестили Серафима в конце лета уже в новой аптеке.

Разыскали аптеку, и в первый момент она показалась нам на аптеку вовсе и не похожей.

Народу мало, старик да старуха. За прилавком пожилая женщина стоит, в очках, с виду сердитая, не то что Серафим! Женщина оглядела нас поверх очков по очереди каждого, помолчала и только после этого спросила:

— Вам чего, ребята?

Мы растерялись. Но тут вперед шагнул Генка, посмотрел себе под ноги, потом поднял глаза и сказал хрипло:

— Нам Серафима надо… Серафима Денисовича.

Женщина опять поглядела на нас поверх очков и, ничего не сказав, ушла за перегородку.

Лизка пожала плечами и уже вытянула шею, чтобы заглянуть за перегородку, но послышались шаги, она отпрянула.

Первой показалась женщина. За нею Серафим.

Но что это был за Серафим?!

Танька взглянула на него и закрылась ладошками. Галка попятилась к двери.

За прилавком появился человек со страшным, сморщенным лицом. Левый глаз его под очками наполовину был прикрыт розовым рубцом. Губы оттянуты в левый бок, и вся левая половина лица мелко исполосована, рубец на рубце. А между рубцами кожа розовая и гладкая-гладкая. Волосы коротко острижены.

— Я вас слушаю, — сказал Серафим обычным своим голосом.

От знакомого его голоса нам сразу сделалось легче. Мы подошли ближе.

— Ребята!.. Вы?.. — дрогнул голосом Серафим, а сам смотрел то на нас, то на ягоды, опять на нас. — Пришли! — сказалось у него это так, будто он вот-вот заплачет от радости. — Это, знаете, мои ребята… мои друзья… соседи, — сбивчиво объяснял он женщине за прилавком. — Я уж думал… — Обожженной рукой он крепко вцепился в прилавок, будто не надеялся устоять, удержаться. Другою рукою шарил на груди, у горла, возле верхних пуговок рубашки. — А вы все… — он часто поморгал здоровым глазом, — вроде подросли! Давно не виделись… — Серафим улыбался и все время будто что-то с трудом проглатывал. — И тогда, в больнице… Вы знаете, с каким удовольствием я съел те ягоды! — развеселился Серафим. — Сразу поправился! Да-да! Именно с них мне стало лучше! Ах, Манефа-то Павловна не знает! — Серафим говорил то с нами, то с женщиной за прилавком и все перебирал пуговицы на рубашке.

Мы тоже развеселились, стали наперебой рассказывать, как это время жили, как нас в больницу тогда не пустили. Генка собрался еще что-то рассказать, но в аптеку вошли две женщины, и мы заторопились:

— Ну, мы пойдем, — сказала Лизка, подталкивая меня к двери.

На прощанье мы спросили у Серафима, можно ли нам теперь приходить сюда, как в ту аптеку.

— Конечно! Разумеется! Я очень рад! Я вас…

Женщина за прилавком все так же стояла, прислонившись к стенке, и поверх очков растроганно смотрела то на Серафима, то на нас.

Серафим теперь работает за перегородкой, что-то взвешивает на крошечных весах, разливает по пузырькам лекарства, свертывает порошочки. Когда выходили из аптеки, мне почему-то уж не очень хотелось быть учительницей или портнихой.

«Когда вырасту — буду аптекарем», — решила я.

Первый электровоз

Как-то пришел к нам Евдоким Кузьмич, отцовский друг, тоже сцепщик, поздоровался и еще от порога сказал, обращаясь к отцу:

— Все! Откуковали наши кукушки, Елизарович! Весной, если не раньше, начнут и нашу Луньевскую ветку электрифицировать! — Кузьмич произнес это мудрое слово громко, четко, с достоинством. — И гляди, так осенью помчат по ней электровозы, составы длинные, без мала с версту, потому как машины это сильные и на ходу быстрые!

Отец сидел у окна, на своем обычном месте, и пришивал стельку к валенку.

— Доброго здоровья, Кузьмич! — повернулся он к гостю, отложил валенок на щербатую от гвоздей и ножевых отметин табуретку, стряхнул с коленей пепел. — Присаживайся. — Отец утер губы ладонью, на тыльной стороне которой отпечатались темные косые полоски от дратв, и принялся свертывать цигарку. Не торопясь закурил, передал кисет с самосадом Кузьмичу, а сам задумчиво и даже вроде с печалью стал глядеть в окно, на линию, поблескивающую, как полозьями, стальными рельсами.

Кузьмич почмокал чуть заметными в рыженькой щетине губами, снял полушубок, пристроил его на гвоздь, одернул рубаху и все так же возбужденно продолжал:

— Дело это большое, Елизарович! Шутка ли — без угля пойдет машина!.. — Редкие, слежавшиеся под шапкой рыжеватые волосы Кузьмича спадали на