Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

я билет выписал да отгул взял, дак мы с Клавдией съездим в Шабалино. Сцепщик наш один ездил, говорит, там можно хлеба купить, по килограмму в руки дают… Ден за пять обернемся. В школу сходишь, объяснишь.

Мать устало опустилась на табуретку.

…В вагон едва протиснулись. Отец усадил меня меж скамеек на чемодан, сам на краешке примостился. Я сидела, сидела и задремала. И увидела во сне, будто много-много гирь килограммовых из ржаного и пшеничного хлеба валятся и валятся к нам в чемодан.

Одна гиря мимо чемодана упала. Я наклониться хотела, поднять ее — и чувствую, как кто-то сильно схватил меня. Это отец испугался, что упаду. Держит за плечо и тихонько говорит:

— Проснись, проснись… Скоро приедем. Айда к выходу пробираться.

Вышли мы из вагона почти первые. За нами, подталкивая друг дружку, все высыпали и высыпали люди. Последние уже на ходу спрыгивали: в Шабалино поезд стоит две минуты.

Весь день мы ходили по магазинам и стояли в очередях. Пока вместе ехали, люди приметились и потом уж занимали очередь друг на друга. Я один раз куплю хлеба, снова очередь занимаю, только шапку на глаза натяну, как парнишка, или шалюшку повяжу — чтобы продавцы не заметили, как много хлеба покупаю. Наловчилась так. Отец килограмм купит, а я уж три!..

Притомились за день, посидеть охота, отдохнуть. Из вокзала выгоняют. На улице холодно. Мы с отцом попросились к одним в баню. Ночь переночевали, хлеб в чемодан уложили.

Днем на базаре совсем случайно отец на мануфактуру, что мать положила, выменял бутылку постного масла. Отец доволен. Я тоже радуюсь: и хлеб, и масло домой привезем! Еще постояли в очередях, еще купили хлеба, а вечером кусочки его макали в конопляное масло, зеленое, ароматное. Наелись досыта.

Поезд отправлялся часа в четыре утра. Отец немного подремал, а я боялась глаза сомкнуть. Сидела на чемодане и крепко держалась за мешок, на котором лежала голова отца.

Началась посадка.

Все сбились в кучу, толкали друг дружку, плакали, ругались, протаскивали тяжелые котомки и чемоданы. Один очень толстый мужчина стал подсаживать на подножку молоденькую девушку. Подталкивая ее вперед своей широкой грудью, он одной рукой приподнимал чемодан, в другой высоко над головами держал графин с молоком. Девушка проскочила в дверь, но в этот момент кто-то сильно ударил по графину. Графин разбился, и молоко полилось на головы.

Получилось замешательство. Как отец втолкнул меня — не помню. Посадил он меня, а сам стал пособлять другим бабам грузить котомки.

Крик, шум!.. Поезд тронулся. Я оттащила мешок и чемодан от двери в сторону и почувствовала, как все сильнее и сильнее вздрагивает, раскачивается и дребезжит вагон: поезд набирал ход.

Вот и хлеба много, даже масло есть, а радости нет никакой. И есть не хочется, и совсем я не счастливая, хотя так мечтала досыта поесть хлеба.

«Как же папка-то? Где он? Ой, что же это будет?» — мне хотелось протиснуться к двери и закричать, чтоб поезд остановили — папка мой отстал… Но добраться до двери нечего было и думать — народу в тамбуре набито битком.

Стою, на чемодан смотрю и боюсь представить, что будет, если отец отстал, потерялся…

Состав, скрежетнув тормозами, остановился. «Ст. Свеча» — прочитала я название станции. В тамбуре началось движение: одни выходили, другие пытались войти в вагон. Я тоже решила продвигаться к двери, выглянуть и тут увидела, как отец плечом вперед продирается ко мне… По щекам моим потекли горячие слезы.

— Ну, что ты, что ты! Испужалась, — заторопился он, прижимая большими руками мою голову к своему животу. — Я ведь и на ходу прыгать навострился. Я же сцепщик… Бабы на ходу не умеют. Вот и пособлял… На подножку уж заскочил… Ну, ладно, ладно, успокойся. Гляди-ко, сколь мы хлеба с тобой раздобыли! Вот мать-то обрадуется.

Отец утер мне ладонью слезы, взял мешок и чемодан, и мы стали пробираться в вагон. Я успокоилась, но крепко держалась за отцовский рукав.

Когда мы вернулись домой и радость приутихла, мать сказала:

— На днях Бобалиха увела свою корову. В больницу отдала. И от денег отказалась. Нюра сказывала: шла Бобалиха из больницы, так всю дорогу слезами улила: разлучаться тяжело, привыкла…

Отец сидел у «буржуйки», исходившей жаром, попыхивал цигаркой и в глубоком раздумье покачивал головой.

Мы присмирели. Ждали, что еще скажет мать. А она посидела, на нас, на отца посмотрела, встала и ушла на кухню. Скрипнули возле большого кухонного стола половицы. Мать пошуршала бумагой, потом оделась у порога, сунула под мышку небольшой сверток и вышла из избы.

Отец докурил цигарку, кинул окурок в поддувало печки, а нам сказал: поиграйте, пока спать укладываться рано. Нонче в очередь не идти, хлебушко, слава богу, есть пока. А там, глядишь, все наладится…

Пожар

Каждый вечер, когда розовое облачко вечерней зари вытягивалось в узенькую полоску и, порябив, медленно растворялось в реке, а вокруг делалось тихо и прохладно — наступала пора ночного дежурства.

Стояла страшная засуха, заполыхали пожары. С середины лета начались дежурства.

Днем пожары случались не часто, зато редкая ночь проходила спокойно. Много домов, больших и маленьких, уже сгорело в нашем городке. Особенно поредели бараки на Жилкооперации, и жители решили дежурить ночами по очереди с колотушкой, чтобы в случае чего поднимать всех и вызывать пожарную команду.

Раз или два дежурил отец. Следующее дежурство совпало у него с ночной сменой, и тогда ходили с колотушкой мать и Ольга. Но Ольге утром на работу, а матери надо и печь топить, и делать всякие другие дела по хозяйству. Жалко нам было мать и отца. Вызвались мы вместо них с колотушкой дежурить.

Мать обрадовалась.

Отец облегченно вздохнул и стал собираться на смену.

Узнали другие ребята и тоже стали дежурить по ночам вместо родителей. Потом уговорились дежурить артельно: собирались из четырех домов и дежурили четыре ночи подряд. Мы уже две ночи отдежурили — за Исуповых и за Князевых. Осталось подежурить за нас да за Стрижовых.

Ленька торопил нас с Галкой, и скоро мы вышли из дому, сели на полянке, стали дожидаться остальных, тут же явились Верка Князева и Лизка с Танькой. Не было только Генки. Но вот и он — перемахнул через ручей и в три прыжка оказался перед нами.

Лизка щелкнула колотушкой, и мы отправились. Когда проходили мимо дома Князевых, нас окликнул дядя Володя. Он в мазутной куртке и рабочих ботинках сидел на лавочке у ворот, курил трубку. Пухлые щеки его горели румянцем, черные усы