Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Все подъезжали и подъезжали лошади с пожарными бочками. Но что эти бочки для такого-то пожара? Такой домина пластает, а тут бочки… Люди шумели на пожарников: «Машину пригнать не могли?..» Пожарникам оправдываться некогда и объяснять, что к чему, тоже некогда.

Со стороны станции послышался шум поезда.

— Паровоз! Паровоз! Паровоз! — неслось отовсюду.

От пожара, от переживаний мы были как шальные и, услышав паровоз, закричали обрадованно:

— Дядя Егор приехал! Паровоз привел! Сейчас пожар потушат!..

Паровоз пустил пар, еще попыхтел и остановился. С тендера и откуда-то с боков шариками прыгали пожарники, в медных касках и, быстро-быстро раскатывая брезентовую кишку, тянули ее к аптекарскому дому.

Дядя Егор спрыгнул с подножки, не удержался на здоровой ноге и кубарем скатился под откос. Но тут же проворно вскочил, утер рукавом потное лицо и, придерживая у бедра деревянную ногу, поспешил за пожарниками.

Сильнейшая струя вырвалась из брандспойта и стала сбивать языки пламени. Они сопротивлялись, угасали неохотно. Обуглившиеся бревна потрескивали и шипели, некоторые, собравшись с силами, снова чадили и разгорались. И все-таки сила огня убывала на глазах. Языков делалось все меньше и меньше, и теперь пронзительный, свистящий рокот бьющей воды давил и глушил все остальные звуки.

Страшный шум неожиданно разорвал отчаянный вопль Манефы Павловны.

«С Серафимом что-то случилось! Серафим!..» — похолодело у меня внутри, и я ринулась на крик.

На дверной створке лежал Серафим. Глаза затянуло опаленными веками, волосы где обвисали мокрыми прядками, а где топорщились коротеньким рыжим мохом. Очки с пустыми колечками оправы покачивались, зацепившись за отворот халата. Кожа на неподвижно лежавших руках покрылась струпьями, багровыми пятнами, пузырями.

Манефа Павловна припала подле мужа на колени, тихо плакала и, то и дело протирая свои очки, осторожно снимала с него истлевшие лоскутья одежды, высвобождая обожженные места. А я вдруг увидела на тонкой шее Серафима остро выпирающий кадык, увидела, как трудно и редко перекатывается он от подбородка к ямочке на груди и от ямочки на груди к подбородку.

— Живой! Миленький Серафим! — облегченно всхлипнула я.

И Серафим, наверное, услышал меня и хотел уж что-то сказать, но губы его скривились от боли, и синяя, почти черная кожа на левой щеке страшно зашевелилась.

— Что же это вы, Серафим Денисович? В самое пекло… — раздался спокойный голос.

— Э-э… Я вас…

— О себе вот не подумали…

Жена Серафима заткнула рот платком и еще ниже уронила голову. Очки свалились.

— Осторожность никогда… — Иосиф Григорьевич наклонился над Серафимом, нащупал пульс, помолчал, потом посмотрел на Манефу Павловну, подал ей очки и показал в сторону тарантаса: — Давайте его тихонько в больницу…

Ефим Блинов, Костя-околыш и еще мужики подхватили дверную створку и, придерживая Серафима с боков, понесли к подводе. Как они там его устроили, как усадили — нам увидеть не удалось, потому что лошадь сразу же окружили люди и подступиться было невозможно.

Серафима увезли.

Пожар затихал. Пламя сбилось в кучу, дыбилось на середине, а раскиданные головешки и раскатанные бревна еще шаяли. Мы побежали к линии. Неподалеку от Галки с Танькой сидела на желтом чемодане Бобалиха. Вокруг нее, даже на коленях, ютились собаки, повизгивали от страха, скулили и все жались к хозяйке.

Возле линии кучами свалены вещи. На узлах сидели притихшие люди. Появились Генка с Ленькой, перемазанные, запыхавшиеся. Они сначала вытаскивали имущество из дома Стрижовых, а потом помогали другим. Парнишки постояли немного и направились к пожарищу помогать мужикам раскатывать бревна.

Тетя Тина как заведенная носила и носила воду в бадьях. Теперь ее уже никто не толкал, и она выливала воду прямо на тлеющие бревна.

Князиха стояла перед ворохом своих вещей и за что-то сердито отчитывала Верку.

Танька побежала домой, но скоро вернулась.

— Лизка дома. Где-то руки сожгла! Мама намазала их пенками с молока и велела лежать.

— А Серафим?

— Бедный Сима! — Манефа Павловна всхлипнула и уткнулась лицом в ладони.

Люди уносили пожитки по домам.

Паровоз ушел, и по линии снова начали ходить поезда, даже чаще, чем обычно: скопились за это время. Лошади с бочками тоже уехали. Несколько пожарников еще продолжали раскатывать дымящиеся бревна: не затаился ли где огонь и не раздуло бы его ветром. К ним подошел Костя-околыш, поговорил немного и отправился домой. Ему скоро на работу.

Сделалось неприютно и холодно. Приближался мутный рассвет. За «школьной» горой небо пожелтело — всходило солнце.

Неуклюжей жирафой на пожарище торчала закопченная и обшарпанная печь с длинной трубой. Неподалеку от нее — скрюченный, одним концом вонзившийся в землю, валялся остов, похожий на скелет невиданного чудовища с почерневшим железным позвоночником. По обе стороны его беспомощно свисали проволочные ребра, тонкие, как волосья, и потолще. Мы оторопело рассматривали этот странный, искореженный огнем предмет, старались представить — что же это такое было? И только потом узнали, что раньше это было пианино.

Обычно в такой предутренний час мы обходили с колотушкой улицу из конца в конец в последний раз и расходились по домам. А тут не знали, что делать, стояли кучкой в стороне.

Дядя Егор устало обошел вокруг пепелища, увидел нас:

— Дежурство кончилось. Отдыхайте. А это, — показал он трубкой, зажатой в руке, себе за плечо, на пепелище, — вина не ваша. Эх-хо-хо, ечмена-то кла-адь, — вздохнул он, передернул плечами, постоял возле вытащенного скарба, отыскал глазами ножную машинку, забрал ее в беремя и, сильно припадая на деревянную ногу, унес в дом. К остальному он не притрагивался — управятся без него.

Недели две спустя после пожара сидели мы возле ручья, разговаривали. Верка сбегала домой, принесла большой мяч, наполовину раскрашенный красным и синим, и отдала Генке. Генка с этим мячом теперь уже выделывал чудеса, как настоящий циркач. Он кидал мяч в стену или в забор, отбивал его головой, грудью, животом, коленом одним, другим, опять грудью, затем левым локтем, правым… Ни у кого так не получалось. Генка снисходительно обучал нас по очереди этому мастерству, необидно обзывал то коровой, то черепахой. Как тренера, его хватало ненадолго, он забирал мяч и снова показывал класс.

Только Генка начал с мячом выделывать разные фортели, как прибежала наша Галка, запыхалась вся, в подоле гороху принесла, высыпала на траву и заторопилась:

— Сейчас Серафимова жена у нас была. Мама ее молоком кормила с хлебом. Она отказывалась, не хочу, говорит, не могу… Но мама все же заставила. А к хлебу Манефа так и не притронулась.

Говорит, накануне мы делали в аптеке большую уборку: окна мыли, витрины, все протирали, переставляли; разные старые корзины, упаковочные коробки, бумаги, мусор