Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— На дежурство народ отправился? — вынув изо рта трубку, спросил Веркин отец.

— В ночной дозор, дядя Володя! — за всех ответил Ленька. — А вы?

— А я в поездку. Вот мать вынесет мой походный сундук — и отчалю. Верунька, — обратился дядя Володя к дочери. — Мать одна, и ей что-то нездоровится. Долго-то не ходила бы. Тут такая гвардия — и без тебя небось справятся…

— Они же со мной дежурили, пап, — потупилась Верка, с мольбой поглядела на отца и первая двинулась от дома.

Колотушка — это пустая в середине деревянная колодка, к концу которой на недлинном шнурке был привязан деревянный шарик. Если тряхнешь колотушкой вверх-вниз, шарик ударяется о колодку и стучит сухо, с прищелком. Колотушили мы по очереди. Пройдет колотильщик четыре-пять домов — и другому колотушку передает. Каждому приходилось колотушить один раз в один конец, один раз в другой, а за ночь — раз двадцать. Колотушить мы старались нарочно громче — идти веселее, и люди на нашей улице, когда слышали колотушку, могли спокойно отдыхать до утра: ночной дозор на посту.

Сначала мы всегда шли в сторону оврага, за которым, как нам тогда казалось, был край света. Несмотря на то что нас много, до самого оврага мы все-таки не доходили: забираться на край света побаивались. Ближние дома, соседские, мы знали наперечет и до часовни шли смело, шумно, весело.

В часовне этой когда-то служил священник, и люди ходили туда молиться. Но потом ее закрыли, и она быстро пришла в запустение: окна выбиты, стены пестрели разными надписями и рисунками. Ходили слухи, будто в ней теперь скрываются по ночам жулики.

Летняя ночь короткая и не очень темная, однако после часовни мы замедляли шаги, робели все больше, и тот, кому выпадала очередь колотушить, грохал так, что в ушах отдавало.

Лизка и Генка начинали разговаривать по-взрослому, громко и угрожающе. У них это здорово получалось.

— Попадись мне сейчас эти поджигатели, одним махом прикончу! — подражая мужику, грозно басил Генка. И хоть на кого страху нагнать мог.

— Пересадить их всех давно надо! Шпану несчастную! — выкрикивала Лизка Исупова. — И добьются! — грозила она. — Попадутся! — Лизка при этом подбоченивалась, выставляла вперед остренький подбородок, и вид у нее был такой, будто она грудью перла на невидимого врага.

Когда вдали показались тополя над оврагом, Лизка сделала еще шаг-другой, ударила колотушкой и прокричала в пространство:

— Эй, вы! Не больно там!..

Обратно идти веселей.

У Чернобровых светилось единственное окно, выходившее в огород.

— Иосиф Григорьевич, наверное, лежит, книжечки да журнальчики почитывает. Днем-то некогда, — уважительно рассудила Лизка.

— Наверно, — отозвался Ленька. — А мы зато как пограничники в ночном дозоре… — В это время у Чернобровых во дворе загремела цепью собака и бухающе рявкнула несколько раз. — Да ладно, не шуми, — поморщился Ленька, обернувшись, махнул рукой в сторону ограды. — Не больно испугались. Лучше бы служила на пограничной заставе да шпионов ловила бы, а то как худая дворняжка, — необидно корил Ленька овчарку.

Все оживились.

— Вж-ж-ж-ж! — Генка неожиданно раскинул руки, нагнулся вперед и побежал, изображая самолет. Сделав несколько виражей, Генка вырулил в сторону, по пологой камешниковой насыпи взбежал на линию, там еще плавно покружился и сел на рельсы — приземлился.

Поднялись на линию и мы, тоже расселись на рельсах. Из-за «школьной» горы наполовину выкатилась серебристо-голубая луна. Липы, что спускались по косогору к лесу, сделались вовсе черными и неподвижными. Другой склон горы зарос редким ельником, и высвеченные луной деревья были как бы покрыты изморозью и отдавали холодом.

Вдали стальной, изогнувшейся лентой виднелась река Комасиха. В том месте, где она огибала завод и круто уходила в сторону, засветился огненный поток: это в огромном ковше привезли и вылили мартеновский шлак. Место так и называлось — шлаковый отвал. Вылитый шлак медленно растекался огненно-каленым потоком, густел, делался малиновым, затем сизым, постепенно переставал отсвечивать, чернел и потом долго еще отдавал жаром.

— Вчера парни с Транспортной улицы ходили туда картошку печь. Вот сходить бы! — вздохнул Генка.

— Далеко больно, — отозвался Ленька, — а то сходили бы.

Танька Исупова пододвинулась к Лизке, платье на коленки натянула и тихо сообщила:

— Там недавно мужик один сгорел. Лег спать и сгорел…

— Ага, — подтвердила Лизка. — Папка рассказывал. Может, пьяный был, может, усталый… Прилег отдохнуть — тепло, и не почувствовал, как гореть начал…

— Гореть — это страшно, — отозвался Ленька.

— А ты помнишь, как тогда папка наш чуть не сгорел, когда за карасями ходили? — спросил Генка.

— Было дело, — хохотнул Ленька.

Дядя Егор никогда не был рыбаком, но прослышал как-то про озера, в которых карася развелось видимо-невидимо. Раздобыл где-то небольшой бредень, забрал с собой Генку с Ленькой и отправился.

Путь неблизок. Добрались и, не теряя времени, сразу принялись за дело.

Генка с Ленькой брели подле одного берега по пояс в воде, дядя Егор с другой стороны. Озеро узкое, как арык, и длинное. Карась сначала попадался хорошо, но последние заходы были почти пустые.

«Вычерпали» в одном озере, подались к другому. Это озеро было пошире, у берегов густо заросло осокой, камышом и желтыми лилиями. У дяди Егора деревянная нога глубоко увязала в жиже, путалась в водорослях, и пока он ее вытаскивал, бредень ослабевал, караси поверху уходили из сетки.

Усталые и расстроенные, развели ребята костер. Дядя Егор сипел трубкой, отвязал деревянную ногу и пристроил сушить поближе к костру, отжал и подсушил штаны, портянку, оделся, затем натянул телогрейку и улегся к костру спиной.

Парнишки вырыли под кустом ямку, сложили в нее карасей, прикрыли осокой, затем подживили огонь и тоже улеглись.

Проснулись от какой-то возни и выкриков дяди Егора… Телогрейка на нем дымилась. Он катался по траве, ругался, искал деревянную ногу и все хватался за грудь, пытаясь расстегнуть пуговицы.

Генка догадался первый, что произошло, бросился к отцу и покатил его, как чурбак, к воде.

Тяжело плюхнулся дядя Егор в озеро, взвыл протяжно, и, выкарабкавшись из воды, пополз к огню. А к телогрейке налипли раздавленные водоросли, струйками скатывалась вода. Был он похож в этот момент на водяного. Ребята смотрели на него и тряслись от смеха.

…Лиловый поток на шлаковом отвале потускнел и скоро сделался вовсе невидимым.

— Какая луна-то большущая высунулась! — удивилась Галка, посмотрев на «школьную» гору.

Генка поднялся, взял у Лизки с коленей колотушку, несколько раз ударил ею по рельсу, затем спустился по тропинке к аптеке и пошел впереди.

Аптека нам хорошо знакома. Мы часто, даже слишком часто, ходили сюда. Отворим, бывало, дверь и по одному,