Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

этак. Ребята стрижовские тоже с восхищением глядят на меня, ходят вокруг да за пуговицы дергают. А дядя Егор довольно посмеивается, отчего морщины на лбу его глубже сделались.

Дня через два, когда мы снова играли у Стрижовых, зашла к ним наша мать, поздоровалась — и к дяде Егору:

— Егор Малофеевич, и что это ты ребят балуешь? Есть у тебя время пустяками заниматься! Вон девке шубу-то как изладил! Ровно на фабрике… И без фокусов износила бы. На них все как горит! Теперь и Галка такую же просит, — мать потупилась, помолчала, с благодарностью поглядела на дядю Егора и тихо добавила: — После, когда у вас корова доить не станет — молоком ли, как ли рассчитаюсь. А то обутки отец починит. Спасибо, соседушка…

Дядя Егор, удостоверившись, что все сошло гладко, заторопился, заулыбался:

— Архиповна! Милая! Ечмена-то кладь! Охота ведь ребятам понаряжаться! Мы-то че видели за свою жизнь?

Заслушалась я дядю Егора, и мне захотелось стать портнихой, шить красивую одежду, чтобы люди радовались обновке. Вон дядя Егор из простой шубейки сделал какую модную!

С этой поры я все чаще подсаживалась к нему. Сначала научилась ногами работать, шпульки наматывать стала, потом белые полоски к матросским воротникам пришивала, чтобы «яблочко» танцевать. А после и дяде Егору помогать начала: то наметку выдергаю, то пуговицу пришью. Дядя Егор подсказывает, что да как делать надо, иногда прямой шов прострочить даст и только ворчит, если я про наперсток забуду.

Старший сын у Стрижовых служил в армии, дочь работала стрелочницей, трое учились в школе, а двое были еще малы. Дяде Егору не до ребят — ему шить надо. Тетя Тина, как наша мать, вечно в делах да в заботах. Она радовалась, если ребята чем-то занимались, не приставали к ней, не отрывали от дел, бесконечных при такой семье. У Стрижовых бывать мы любили. У них все просто: что хочешь, то и делай. Иногда представления разные у них в ограде под навесом устраивали, будто в театре.

Готовились к концертам основательно: делали Лизке бусы из рябины или из шиповника, а то и из гороха да из бобов, выкраивали из синих тряпок, которые давал нам дядя Егор, матросские воротники, и я на машине нашивала на них по три белых полоски. Затем готовые воротники мы прикрепляли к белым полотняным кофточкам от пионерской формы, надевали синие юбки в складку — тоже от формы, а на головы натягивали ребячьи бескозырки и, уперев руки в бока, прыгали с Галкой с ноги на ногу, тянули невидимую веревку, хлопали в ладоши и подносили к глазам руки козырьком — изображали бинокли: мы танцевали «яблочко» или матросский танец «матлет».

Ленька наш читал свое любимое стихотворение «Однажды в студеную зимнюю пору», Танька плясала «русского» и «барыню», Галка тоненько выводила «Буря мглою небо кроет…» и «По солнышку, по солнышку, дорожкой луговой…», Верка Князева исполняла акробатические номера, а Генка, встав по стойке «смирно», пел «Там вдали, за рекой, загорались огни…»

Но всех приводила в неописуемый восторг Лизка Исупова. Она непременно наряжалась цыганкой: поверх короткого платья повязывала большим узлом на боку тети Тинину шаль, бордовую, с крупными цветами и с кистями, на шею надевала самодельные бусы, углем наводила себе брови, завитушку надо лбом и возле ушей и распускала по спине волосы. Похожая цыганка, только в длинной пестрой юбке, была нарисована на флаконе из-под духов.

Лизка уверенно, с достоинством выходила на сцену, останавливалась перед публикой, глядела сначала поверх голов зрителей вдаль, за ограду, затем в пол, прокашливалась в кулак и запевала длинную и печальную песню «В воскресенье мать-старушка к воротам тюрьмы пришла…»

Лизка с чувством выводила слова песни, глаза ее постепенно влажнели, голос начинал слегка дрожать, перебиваться вздохами, отчего песня делалась еще жалостливей, — зрители, особенно взрослые, особенно женщины, к концу песни начинали шмыгать носами и прикладывать к глазам платки или передники.

Лизке долго и громко аплодировали. Костя-околыш называл Лизкино выступление гвоздем программы, снисходительно и гордо посматривал на всех, принимая успех дочери как свой собственный. Дядя Егор топал деревянной ногой и кричал:

— Давай еще! Еще давай, Лизавета!..

А Лизка раскланивалась, как настоящая артистка, защипнув двумя пальчиками по бокам юбку, и подгибала длинные ноги, потом выпрямлялась, пережидала шум и начинала петь другую, любимую песню дяди Кости:

Начинаются дни золотые

Воровской непродажной любви…

Я не спускала с Лизки глаз, затаив дыхание, слушала песню и всем сердцем хотела, чтобы Лизка пела еще лучше, хотя петь лучше было уже невозможно.

Устелю твои санки коврами!

В гривы конские ленты вплету!

Пролечу, прозвеню бубенцами

И тебя на лету подхвачу! —

пела Лизка, а я замирала, окончательно уверенная в том, что Лизку непременно подхватит и увезет в санях или в карете, устланной коврами, красивый жених.

Доведя всех до наивысшего восторга, Лизка скидывала цыганскую шаль, слюнями стирала со лба завитушки, выходила раскланиваться перед публикой.

…Когда дядя Егор получал деньги за работу, он пересчитывал их, торжественно вручал тете Тине и взглядом давал понять, как надлежит ей поступить.

Тетя Тина знала, как поступить. Она принимала от мужа деньги, завязывала в уголок носового платка, быстрехонько переодевалась, брала мочальную сумку и уходила.

Возвращалась тетя Тина с полной сумкой покупок, и тогда наступал праздник, по-семейному шумный, большой стрижовский праздник. Потом стрижовские ребята носились по улице с конфетами и пряниками и щедро оделяли угощением нас.

Хорошие люди Стрижовы. И ребята у них хорошие, особенно Генка, бойкий и на выдумки гораздый.

Это он первым из ребят научился делать и запускать бумажного змея. Первым начал вырезать из консервных банок жестяные пропеллеры. Вырежет аккуратно, изогнет маленько, приспособит на катушку, где вместо ниток тонкий шнурок намотан, дернет так, как лодочные моторы заводят, — и жестяной пропеллер, сухо шелестя, взовьется ввысь.

Генка мечтал стать летчиком.

Мечта эта запала Генке в душу после того, как он посмотрел кинокартину «Валерий Чкалов». Хорошая картина. Мы ее потом еще несколько раз вместе с Генкой смотрели. Но только его она поразила так, что он и во сне стал часто видеть себя летчиком. Утром Генка принимался рассказывать тете Тине сон, а она послушает маленько и скажет:

— Растешь, значит, — вот и летаешь!

Скажет, и все. Дальше слушать ей уже некогда.

Генка по-прежнему играл с нами во всякие игры, носился по улице, только чаще стал засматриваться на небо да задумываться при этом. Вот, к примеру, играем мы в «глухие телефоны»