Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

В день свадьбы дядя Костя пригнал к дому Чернобровых лошадей, запряженных в кошевки. Дуги с колокольчиками девчата тут же украсили разноцветными лентами. Народу возле дома собралось тьма-тьмущая. Наконец дверь распахнулась. Из дома вышли парни, веселые, нарядные, с красными бантами на груди. С шутками и прибаутками принялись они расталкивать любопытную публику и прокладывать дорогу молодым. Вскоре показалась Руфочка в сопровождении жениха. Не Руфочка — царица! На голове у нее вензель из белых, не то стеклянных, не то восковых цветов, прикрытый газовой вуалью, меховая шубка и лаковые ботинки на каблучке.

С еще большим любопытством люди рассматривали Руфочкиного жениха — инженера из загадочного учреждения «ДП». Не только нам, ребятам, а и многим взрослым «ДП» это представлялось каким-то важным учреждением, а не дистанцией пути.

Жених бережно вел Руфочку под руку, затем усадил ее в кошевку, укутал ноги меховой накидкой и сам уселся рядышком.

За молодыми сели родители, а после уж родня и гости.

Костя-околыш, тоже нарядный, тоже с шелковым красным бантом, посадил к себе в «карету» несколько девчат и, пока усаживались остальные, обнимал их, тискал и что-то весело наговаривал.

Зазвенели колокольцы в морозном воздухе, заполыхали разноцветные ленточки на дугах! Снег веером полетел на стороны и долго еще сероватой тучей клубился за умчавшимися лошадьми.

Когда последняя кошевка скрылась за поворотом, на улице сделалось до того тихо и пустынно, будто враз оборвалась тут жизнь. Мы еще постояли, поглядели на опустевший и притихший дом Чернобровых, на перетоптанный, посеревший снег и пошли домой. Народ, который приходил поглазеть на пышную свадьбу и на поезд дяди Кости, тоже разбрелся.

Дома не сиделось. Играть охоты не было… Прокатиться бы на лошадях!..

Еле-еле тянулось время. Мы то и дело выскакивали на улицу, прислушивались, вглядывались в даль. Мама начала уж ворчать, что всю избу выстудили. Но вот послышался долгожданный звон колокольцев. Мы гурьбой высыпали навстречу нарядному и веселому свадебному поезду.

Лошади все подъезжали и подъезжали. Закинув на раскате кошевки, кони останавливались, норовисто выгибали шеи, всхрапывали и постепенно успокаивались, выдувая из ноздрей горячий пар и пошевеливая ушами. И лошадям, видимо, передалось людское возбуждение.

Мы забрались на крышу дровяника — наблюдать.

На крыльце разостлан ковер. Иосиф Григорьевич и Анна Ивановна вылезли из кошевки, нарядные и величавые, поднялись по ступенькам, встали по сторонам, и тут им подали по тарелочке с зерном.

Сквозь шумный и яркий людской коридор к дому шла Руфочка. Ломаные темные брови ее были приподняты, глаза с радостным волнением оглядывали Людей.

Жених в распахнутом пальто, с шапкой в руке придерживал Руфочку за локоть и тоже посматривал вокруг, кому-то едва заметно кланялся, но тут же переводил взгляд на невесту. Чисто выбритое лицо его светилось счастьем.

Руфочка с женихом поднялись на крыльцо. Чернобровы троекратно поцеловали того и другого, посыпали по щепотке зерна на головы молодых и уступили им дорогу в дом.

Руфочка, перед тем как шагнуть на ковер, норовисто топнула, взглянула на родителей, потом опустила голову и, мелькнув шубкой, скрылась в дверях. За нею прошел жених.

Среди собравшихся послышался ропот, раздались негромкие, с усмешкой голоса. «Под пятой мужика держать станет Руфочка, коли топать так горазда!», «Не-е… Раньше невесты были, так невесты! Румяные, здоровые, в одной титьке молоко, в другой толокно! И племя здоровое родилось!..», «И эта, не гляди что насквозь светит, свое возьмет!..»

В дом входили и входили люди. У мужиков и парней шапки лихо сдвинуты, у кого на затылок, у кого на ухо, полушубки и пальто нараспашку. Выбившиеся волосы заиндевели, лица у всех возбужденные, красные. Женщины почти все в ярких полушалках, поверх которых накинуты большие и тяжелые суконные шали в крупную клетку, и от шалей этих волнами разносился нафталинный запах.

Размахивая руками, постукивал деревянной ногой пьяненький дядя Егор — отец Генки Стрижова. Костя-околыш, обняв тетю Нюру за плечи, смеялся во весь малиновый рот, приплясывал на ступеньках, стряхивая снег с хромовых сапог, предвкушая веселье.

Дальше шли незнакомые люди, старые и молодые. Мы очень обрадовались, когда увидели аптекаря Серафима. На нем была шапка пирогом и черное пальто с воротником из серого каракуля. Рядом с Серафимом шла Манефа Павловна, его жена. Возле крыльца они замешкались, протирая запотевшие очки. На них зашумели, начали волноваться сзади. Серафим смутился, подхватил жену под руку, и они торопливо поднялись на крыльцо.

В воротах ограды показалась наша мать. Мы отпрянули подальше, чтоб она не заметила нас и не велела бы идти домой. Она не заметила, а может, заметила, да виду не подала. Отец, когда поднялся за матерью на ступеньку, посмотрел в нашу сторону, улыбнулся и потряс головой: мол, нравится, дак глядите.

Прошли Колдунья с дядей Володей и тетя Тина — Генкина мать. Всех соседей пригласили Чернобровы на свадьбу.

Пока мы наблюдали за гостями, лошадей угнали на конный двор, и за оградой сделалось пустынно и неприютно. А мы-то рассчитывали прокатиться на лошадях! Снег пестрел скорлупой от семечек и орехов, разноцветными бумажками от конфет, окурками, будто тут только что был базар. Дорога возле линии сделалась широкой, размешенной.

А из дома уже вырывался громкоголосый говор и смех. Нам тоже захотелось посмотреть, как бушует свадьба. Но кто нас туда пустит? Генка уцепился за резной наличник, стал карабкаться по струганым доскам и заглядывать в окно. За Генкой полезли и мы, но едва успевали заглянуть в окно, как тут же соскальзывали, срывались и по очереди карабкались снова.

Все-таки нам удалось рассмотреть длинный стол, уставленный бутылками, графинами и тарелками. За столом тесно сидели люди, пили, ели, смеялись, разговаривали — все враз. В дальнем конце стола под громкие выкрики жених то и дело целовал смущенную и счастливую Руфочку.

Но вот в доме зажгли свет и окна задернули строчеными подшторниками. Смотреть было не на что. Лизка подошла к крыльцу и начала важно, как Руфочка, подниматься по ступенькам. И только Лизка топнула ногой, как дверь распахнулась, послышались шаги. Лизка пулей вылетела из ограды.

Мы еще потолкались на улице, думая, чем бы заняться. Галка наша захныкала: руки замерзли. Танька Исупова про еду заговорила.

Отправились по домам.

На другой день тети и молодые катались на лошадях. Мы, осмелев, липли к кошевкам сзади, тоже кричали, смеялись, охваченные общим весельем. Дядя Костя стоял возле свободной кошевки, хлопал по шее вороную кобылицу, приметив нас, поманил к себе пальцем.

Нам объяснять долго не надо. Со свертками и