Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

корову в стадо, чаще пасла ее сама. Она надевала себе за плечи мешок с лямками, в одну руку брала корзину, другой за веревку вела корову и отправлялась в лес. Возвращались они в сумерках. У коровы, как у верблюда, но бокам свисали почти до земли мешки с травой. У Бобалихи за спиной — тоже набитый травой мешок, а в корзине щавель, ягоды, грибы, цветы — что случилось в ту пору собрать в лесу.

Но как ни уставала Бобалиха, с собаками гулять все равно выходила. Только зимой она гуляла с ними помалу. Чаще видели мы, как она, одетая в старый полушубок и подшитые серые валенки, брела из-под горы, с лесопилки, с двумя мешками, наполненными опилками, или молоко в четвертях несла в диспансер — туберкулезным больным. Причем молоко больным Бобалиха носила просто так, бесплатно. Это утверждали не только тетя Нюра, а говорили и другие люди, даже Анна Ивановна Черноброва. Она-то уж знала точно.

Играя на улице дотемна, иногда, правда, редко мы видели Бобалиху в доброй и чистой одежде. Это означало, что она собралась навестить своих бывших учеников, потому что у татар будто бы учителя почитаются вслед за родителями, или в гости к знакомым, или в школу — посидеть.

Как-то дядя Костя Исупов привез порожние конские сани и отдал нам их навовсе: катайтесь, мол, на всех хватит! Мы гурьбой, по команде: «Раз-два, взяли! Еще взяли!» — затаскивали сани на гору, в конец длинного переулка, по которому летом гоняли стадо, кучей валились на них и мчали вниз, до самой железнодорожной линии, с ветром, смехом и визгом. Однажды в переулке неожиданно появилась Бобалиха. В длинной черной бархатной шубе, в шапке с ушами, завязанными под подбородком, она поднималась в гору, нам навстречу. А сани-то раскатились, и мы не могли затормозить или повернуть.

Подшибли мы Бобалиху.

Она упала на сани поверх нас, так и съехала до конца. Только сани остановились — мы врассыпную, кто куда. Бобалиха долго ворочалась в санях, прежде чем поднялась, а когда поднялась, поглядела по сторонам, отыскивая нас, попробовала сани с собой взять, нам в наказание. Но они же большие! Бобалиха от этого отказалась и снова пошла в гору!

С тех пор мы побаивались Бобалихи и старались не попадаться ей на глаза.

Осенью тридцать третьего года начались нехватки хлеба.

Мы всей оравой с вечера занимали очередь. И Лизка, и Генка, и все ребята в очередь ходили. Стоим, бывало, пересчетку ждем. Пересчитаемся — и по домам бежим, до следующей пересчетки. Одного кого-нибудь оставим дежурить, чтоб очередь не потерять и пересчетку не пропустить. Прибежим домой, скинем валенки да так, в одежонке, и валимся на пол, где уже постлана широкая постель. Заберемся под стеганое одеяло из клинышков, теплое и такое большое, что на всех хватало, а мать говорила, что оно как поле велико. И только угреемся, задремлем, бежит наш дежурный, на пересчету кличет.

Торчала в очереди и Бобалиха.

Бобалиха и после пересчетки домой не уходила, стояла как вкопанная, с людьми разговаривала мало, думала о чем-то своем. Одни жалели Бобалиху: мол, старость — не радость, а если еще и детей нету, и позаботиться некому, и пожалеть. Другие проклинали Бобалихиных собак, будто они были повинны в том, что люди с голоду маются.

А она стояла и стояла, не ругалась, не оправдывалась, не сердилась. Она ждала, когда рассветет, когда откроют магазин, подойдет ее очередь.

Мы робели под ее угрюмым взглядом, но верно оттого, что она была такая одинокая, беззащитная и безропотная, все больше проникались к ней жалостью и думали, как бы ей помочь чем-нибудь.

И опять все придумал Генка. Однажды, когда началась пересчетка, он неожиданно втиснулся в очередь перед старой учительницей, и ему химическим карандашом черкнули на руке номер. Когда счетчики дошли до нас, Генка уже стоял на своем месте и подставил другую руку. Ему размашисто написали номер. После, когда Генка, толкаясь впереди Бобалихи, оказался у прилавка, он не протянул продавцу деньги, а заявил: «Нам на двоих», кивнув на Бобалиху.

Дома мы рассказали, как Генка изловчился дважды купить хлеба — себе и Бобалихе, мать как-то по-особенному, с благодарностью поглядела на нас и сказала:

— Вот и ладно, вот и хорошо… Всякая живая душа есть хочет…

— А чего же в очереди все Бобалиху ругают… из-за собак… — спросила я.

— Знаю, — отозвалась мать, помолчала недолго, подумала. — В голодное время на многих людей злоба наваливается… Собаки ее тут ни причем — не других объедают…

Парни — Коля и Володя — в эту зиму оставили школу, поступили в железнодорожное училище в областном центре и уехали. В училище содержали на готовом питании, выдавали казенную форму.

Мать поначалу очень переживала, украдкой плакала и все говорила:

— Все дома. Все вместе. А парни — как в поле обсев… Каково им там?

Отец, конечно, тоже переживал, но виду не показывал.

— Вместе не пропадут, — старался он успокоить мать. — Даже хорошо, что они вместе. Парни старательные, толковые и своего добьются.

В скором времени парни приехали на побывку, в форменных шинелях и шапках. Они весь день помогали отцу по хозяйству, будто истосковались по домашней работе, рассказывали про свое житье-бытье на новом месте и про ученье.

Мать после этого немного успокоилась.

К середине зимы с хлебом стало совсем плохо. Мы все время хотели есть. Мать варила жидкую похлебку и пекла хлеб из овсяных отрубей наполовину с картошкой. Караваи получались тоненькие и очень тяжелые. Мать разломит каравай, похожий на лепешку, и даст по куску каждому.

Съедали мы эти маленькие кусочки лепешки, выходили из-за стола ни сытые, ни голодные. Недоверчиво, с тревогой посматривали на мать и все недоумевали: отчего она разучилась стряпать пышные, запашистые караваи. И нам все чаще вспоминалось тогда другое время, другая зима.

Вспоминалось, как спим, бывало, на печке. В школу не идти — выходной или каникулы, а проснемся, как на грех, ни свет ни заря. Лежим, угревшись на печи, слушаем, как в трубе ветер завывает, да из-под занавески выглядываем.

На столе чайное полотенце вдвое раскинуто, и мать на него оладьи со сковородки сбрасывает. Рядом блюдце с топленым маслом да чашка эмалированная, большая, полная тертого мороженого молока…

А сейчас плохо. Мать как на стол собирать примется, так все отворачивается да передник к глазам подносит. Отцу кусок побольше оставит. Только что ему такой кусок после тяжелой-то смены? Съест он его, по привычке крошечки на столе пошарит, выйдет из-за стола и цигарку свертывать начнет.

Как-то пришел отец с дежурства и сказал:

— Мать,