Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

или в «фантики», Генка сидит на поляне и ждет, когда его будут спрашивать насчет поездки на бал. Лизка каждого по очереди спрашивала об этом и донимала, пока тот не скажет «да» или «нет» и не отдаст ей свой фантик. Доходит очередь до Генки.

Вам барыня послала в туалете сто рублей!

Что хотите — то берите.

Черно-бело не берите,

«да» и «нет» не говорите.

Не смеяться, не улыбаться.

Вы поедете на бал?

Лизка стоит перед Генкой и то строго, то заискивающе спрашивает его. А Генка поглядывает на небо и никакого внимания на Лизку не обращает.

Лизка стоит, стоит перед Генкой да и не выдержит:

— В чем поедете на бал? В черном пиджаке, да? В черном? — спрашивает она, уже громко и сердито.

На тетрадях, в школе на парте и на доске — где только можно, — Генка рисовал самолеты, большие и маленькие, с одним и с двумя пропеллерами и непременно с красными звездочками на крыльях и на кабине летчика. И книжки Генка читал теперь только про летчиков и хотел одного — поскорее вырасти.

Бобалиха

Мать рассказывала, что давным-давно, когда открыли в нашем городке татарскую школу, там появилась молоденькая учительница-татарка. Поначалу она жила в школе, в комнатке, рядом с учительской, лишь спустя много лет поселилась в единственном на нашей улице двухэтажном доме, над аптекой, по соседству с аптекарем Серафимом.

Татарская школа помещалась тогда в длинном бараке на берегу Комасихи. Ребята каждую перемену и после уроков торчали у реки. Зимой катались по льду на валенках, весной и осенью мастерили плотики и катались на них, пускали по воде самодельные кораблики и рыбачили.

Однажды во время урока кто-то из ребят нацепил на крючок пол-ломтика колбасы и забросил его под окно, как в реку. Крючок под окном по земле «гуляет», леска через подоконник к удочке, спрятанной между стенкой и партой, тянется.

Под окошком появился щенок. Сцапал кусок колбасы вместе с крючком и заскулил, сначала жалобно, тонко, а потом разошелся так, что ребята повскакивали из-за парт и кинулись к окошку, друг дружку давят. Учительница пыталась усмирить ребят, но ничего не получилось. А парнишка-«рыбак» растерялся, дернул удочку, потянул в окошко. Удилище изогнулось. Щенок заверещал, как под ножом. Другой парнишка, перевесившись через подоконник, дотянулся до щенка, ухватил его за загривок и втащил, посадил на парту перед «рыбаком».

Щенок вытягивал шею, жался к парте, жалобно скулил и дрожал. Беспомощно открывая маленькую пасть, он мотал головой и наклонял ее все ниже. «Рыбак» подергал-подергал леску, пальцем в рот к щенку полез, но тот, упираясь задними лапками, завыл на весь класс.

Учительница приложила ладонь к груди, другую руку вытянула перед собой и на ощупь, будто слепая, пошла к парте со щенком.

Ребята расступились.

Учительница взяла щенка на руки, неожиданно наклонилась и перекусила леску. Все притихли. Щенок, угревшись на руках, перестал скулить.

Она вернулась к столу, села, посадила на стол перед собой щенка. Слезы струились по ее скуластым щекам, задерживаясь в еле заметных темных усиках над верхней губой.

Класс замер.

Учительница рывком притиснула щенка к груди, сильными пальцами разжала ему пасть и, закусив губы, стала проворно ощупывать во рту. Ребята наблюдали за учительницей. Щенок коротко взвизгнул. А она быстро высвободила руку, разжала пальцы, и на стол выпал крючок с потемневшим от крови кусочком лески.

Класс ожил.

Учительница облегченно выдохнула и начала быстро-быстро гладить щенка по мордочке, по лапкам, по пушистому светленькому животу. Другой рукой она все сильнее прижимала его к груди. Затем учительница поднялась и ушла из класса.

Уроков в этот день больше не было.

С тех пор сделалась она неулыбчивой, строже и перестала прощать ученикам даже малые шалости.

Прошло много лет. Теперь это была жилистая усатая старуха. Спроси сейчас хоть у кого на нашей улице, была ли у Бобалихи когда-нибудь семья, дети, — никто не знает, зато все знают собак, которых она приютила. Собак у нее теперь было восемь и разных-преразных: длинноухих, вовсе голых и таких волосатых, что только кругленькие глаза, как стеколки, светились из этих зарослей.

Летом Бобалиха под вечер выводила собак и гуляла с ними вдоль линии. В больших карманах старого длинного халата-пыльника у нее всегда лежали кусочки сахара, хлеб и папиросы. Собаки забегали вперед, заглядывали хозяйке в глаза и даже «служили» — становились на задние лапки и перебирали в воздухе передними. Бобалиха бормотала что-то грубым голосом и давала той, что «выслужила», кусочек сахару. Иногда она усаживалась подле ручья и дрессировала своих питомцев: клала перед собачкой лакомство и говорила: «Фу!», «Пыль!», «Тубо!», «Хоп!» — и еще какие-то странные слова.

Собаки понимали хозяйку и то слизывали сахар и хрумкали его, то глядели на Бобалиху.

Мы все запоминали: «Фу!», «Тубо!», «Пыль!», «Хоп!» — и такие же команды подавали Семке. Но Семка наш ничего не хотел понимать. Он хотел только сахару или хлеба, прыгал на нас, лаял, повизгивал и вилял хвостом от нетерпенья. Иногда за дрессировку Семки принимался сам Генка, прыгал через бревно, показывал Семке хлеб и заставлял его прыгать так же. Семка не хотел прыгать. Он обегал бревно, иногда попутно задирал ногу, оставляя мокрое место, подскакивал к Генке и хватал из руки хлеб. Мы шлепали пса по морде и покрикивали на него. Семка ворчал.

Но не только собак привечала у себя Бобалиха. Жили у нее две курицы и петух. Курицы эти достались Бобалихе от тети Нюры Исуповой. Решили дядя Костя и тетя Нюра обзавестись хозяйством, начали с инкубаторских цыпушек. Но как они ни выхаживали цыплят, как ни берегли, к осени уцелели только две курочки да петушок. К концу зимы и эти курочки зачахли, обезножели. Вот и предложила тогда тетя Нюра больных птиц Бобалихе.

Ожили курицы у Бобалихи, выросли и, наверное, пуще собак привязались к хозяйке. Та же тетя Нюра рассказывала потом, будто курочки и спят вместе с Бобалихой: пристроятся на спинке кровати, как на насесте, и дремлют. И что несутся они и зимой и летом без передышки — породистые оказались.

Может, так оно и было. Но мы у Бобалихи никогда не бывали и видеть этого не могли.

И еще была у Бобалихи корова. Когда и откуда она появилась, мы тоже не знали. Корова махонькая, чуть побольше блиновской козы, длинношерстная, без рогов и вовсе на других коров не похожая. А доилась хорошо.

Летом Бобалиха редко пускала свою