Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Серафим за прилавком тихий, добрый, уважительный. Кто бы ни вошел в аптеку, хоть взрослый человек, хоть ребятишки, он, поправив очки в тонкой оправе, расставит худые руки на краю прилавка, чтобы не закрыть витрину и не выдавить стекло, чуть наклонится вперед и скажет:

— Я вас слушаю.

Мы потопчемся, помолчим, и кто-нибудь робко спросит то, что спрашиваем всякий раз:

— У вас есть пустые коробки?

— Вам коробки нужны? Минуточку. Я сейчас посмотрю.

Серафим ненадолго уходит за перегородку и появляется оттуда с разнокалиберными коробками, положит перед нами:

— Вот. Пожалуйста! Можете приходить еще.

Мы забираем коробки, хором благодарим Серафима и пятимся к двери.

Но ходили мы в аптеку не только за коробками. Мы сдавали собранные и отмытые пузырьки и флакончики. Ставили их на край прилавка и терпеливо ждали, когда Серафим освободится, к нам подойдет и скажет: «Я вас слушаю». Затем внимательно осмотрит каждый пузырек, сосчитает и выдаст нам денежную сумму, как он называл деньги, и не обманет — не такой он человек!

Мы уже прошли аптекарский дом, Танька оглянулась и вдруг сказала:

— У Серафима вон печка топится… — и ни с того ни с сего сунула мне в руки колотушку.

— Че мелешь? Кто по ночам печи топит? — удивился Генка. Помолчал, поцарапал бородавку над глазом и уже раздумчиво добавил: — Хотя могут и топить. Днем-то опасно в такую жару…

Я, постукивая колотушкой, еще раз, уже внимательней посмотрела на двухэтажный дом и увидела: дым-то не из трубы идет, а из-под крыши, сквозь доски карниза.

— Ребята, Серафим горит! — закричала.

Все растерялись, слова выговорить никто не может. Раньше других опомнилась Лизка:

— Будить всех надо! Поднимать! Чего стоите? — Лизка подтолкнула Таньку: — Папку буди! — а сама помчалась к исходившему дымом аптекарскому дому. Она вмиг оказалась у калитки, подергала, подергала ее, перемахнула через загородку, зацепилась платьем, рванулась — и вверх по лестнице.

Лизка била в дверь кулаками, пинала ее и истошно кричала:

— Серафи-и-им! Дом ваш гори-ит! Серафи-и-и-им! Пожар ведь! Серафи-и-и-иим!

Мы ринулись по сторонам, барабаним в двери, в окна, блажим не своими голосами.

— Ечмена-то кладь! Да что же это такое? Что за напасти? — выбежал из ограды дядя Егор, взлохмаченный, без фуражки, в нижней рубахе, не заправленной в брюки. Припадая на деревянную ногу, быстро запрыгал к станции — требовать паровоз с водой.

Костя-околыш в тапочках на босую ногу, широко раскинув руки, мчался под гору, на конный двор — распорядиться, чтобы коней запрягали и воду бы в бочках везли.

Пока мы обежали всех соседей, дом уже взялся огнем. Пламя охватило углы и ломкими, желто-фиолетовыми языками лизало бревна. Народу уже собралось много. Шум стоял невообразимый, и светло на улице сделалось, как днем. Нет, не как днем, а будто тысячи ламп зажглись и осветили округу.

— У-у-ух, как пластает! — выдохнул Ленька и побежал уже было к горящему дому, но мать остановила, подала ему в руки беремя половиков, которые от праздника до праздника лежали у Ольги под матрасом. Ленька залез на крышу сеновала, и стал застилать ее половиками: на сеновале-то сено еще осталось, если вспыхнет — всей улице несдобровать! Головешки далеко разлетаются, искры и того дальше.

Антон с Ольгой впробеги таскали из ключа воду, подавали ведра Леньке, и он поливал разостланные половики.

Дом аптекарский горит так, что близко уж подбежать нельзя: искры падают, глаза от дыма щиплет. Крики и рев все сильнее. Собаки Бобалихины завыли.

Тетя Тина Стрижова молча и упорно пробиралась меж людьми к горящему дому с полными бадьями воды на коромысле. Ее толкали. Вода расплескивалась, но она еще упорней пробивалась вперед. Ни слова не говоря, вылила воду в бочку и снова направилась к колодцу.

Появилась тетя Нюра Исупова. Юбка подоткнута за пояс, видны грязные голые коленки — как мыла в поликлинике полы, так и прибежала. Отмахиваясь от дыма и раскаленного воздуха, она потопталась около дома, поохала, но тут увидела нас, оглядела каждого по очереди.

— А Лизка где? Лизавета?..

Я не знала, что ответить тете Нюре. Она взяла Таньку за плечи и подтолкнула в спину — прочь от пожара.

В сумятице этой гремел срывающийся на хрип голос Кости-околыша. Он пытался навести порядок, чтобы люди не мешали лошадям с бочками подъезжать к дому.

Из окна первого этажа метнулась фигура в белом, длинная, тощая, переломившаяся под тяжестью.

«Да это же Серафим! — ахнула я. — Добро спасает. И добро-то аптечное!»

Серафим отбежал от дома, поставил на землю коробку, доверху набитую коробочками да пакетиками, перевел дух и снова в дом ринулся. Мы не успели еще опомниться, а Серафим уж другую ношу тащит. Халат весь в саже перепачкан, дымится. Под халатом кальсоны белеют, и тесемки развязались, болтаются… Поставил он вторую коробку рядом с первой, похватал ртом воздух, и я расслышала:

— Лекарства гибнут, ценности… инструменты…

Из-за дома появилась Бобалиха. Как уж она там оказалась? Выход-то с этой стороны! В волосах у Бобалихи бумажки, трубочками скрученные, запутались. Она сухими пальцами сжимала седые виски, что-то бормотала и все оглядывалась на дом. Повернула было обратно, но ее обдало каленым едким дымом, и она отпрянула, прикрыв глаза рукой.

Собаки семенят следом за хозяйкой. Люди клянут собак на чем свет стоит — под ногами путаются, — а заодно и Бобалиху. Собаки скулят. Бобалиха мечется к дому и обратно.

Из окон второго этажа летели узлы, посуда, стулья, одежда. Люди что-то подбирали, оттаскивали в сторону, что-то топтали. Мне показалось, в одном из окон на втором этаже мелькнула Лизка, швырнула вниз, в толпу, узел и скрылась. Я начала пристальней, как только могла, всматриваться в окна, но тут снова появился Серафим. Он катил за горлышки две бутыли, вставленные в высокие плетеные корзины. Одного стекла в его очках уже не было, другое располовинила трещина. Лицо багровое, волосы опалены, один рукав обгорел и обнажил вздувшуюся пунцово-красную руку.

Какие-то мужики подхватили вытащенные Серафимом коробки, понесли к линии. За ними другие, третьи. Вдруг двое незнакомых оттащили недалеко коробки, поставили на землю и принялись в них рыться.

— Ой! Они воруют! Серафим спасает, а они…

Ленька в этот момент рядом оказался. Услышал, что я кричу, подскочил к мужикам, растолкал их — откуда и сила взялась! — крикнул Галку и Таньку, приставил к коробкам, как часовых, и велел глаз не спускать.

Я снова и снова всматривалась в окна горящего дома, все надеялась увидеть Лизку.

Вдруг стропила рухнули, провалились, и пламя сразу охватило весь дом. Поднялся невообразимый треск, ухали бревна, то там, то