Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

изрезанный морщинами лоб. Он то и дело отводил волосы пальцами, сложенными щепоткой, и приглаживал их, как приклеивал, повыше виска. На лбу Кузьмича и на всем его маленьком лице проступали бледные, крупные, как родимые пятна, веснушки, а голубенькие глаза живо блестели. — А после и автосцепку изладят!

Кузьмич говорил все громче, заразительней, будто чувствовал, что отец сомневается, и хотел во что бы то ни стало убедить его, заставить поверить.

— И полегчает наша работа, и заживем мы, Елизарович!.. Я видел. Наш «ФД» против тех электровозов — кляча, прямо скажу. Машинист в чистой одеже посиживает да на кнопочки нажимает. Я вот только думаю: там уж, наверное, ездят не простые машинисты, как на паровозе, а инженеры либо техники? Такой машиной управлять не всякий сможет…

Отец, попыхивая большущей цигаркой, слушал Кузьмича. Он тоже очень хотел, чтобы поскорее пошли электровозы, чтобы автосцепка пришла на смену ручной, и тогда им с Кузьмичом не так тяжело будет дежурить смену, составлять и сцеплять составы, кидать форкопы.

Мы, тесно усевшись на кровати, ждали, что и отец сейчас начнет рассказывать что-нибудь про этот электровоз, который осенью, а может, и раньше, помчится мимо нашего дома, а за ним покатятся ста или больше вагонов. Но отец по-прежнему молча слушал своего напарника, тихо улыбался и старался погасить в себе сомнения, запавшие вместе с радостной вестью.

Как только дни стали длиннее, солнышко начало греть сильнее, светить ярче, появились путевые рабочие в оранжевых спецовках, и работа на линии закипела. Одни подтаскивали сваленные обочь линии новые шпалы, крепили костылями стальные рельсы, другие длинной, блестящей линейкой с какими-то рамками и делениями на концах тщательно измеряли каждый метр железнодорожного полотна, а третьи копали ямы, ставили высокие просмоленные столбы и тянули по ним толстые, тяжелые провода.

Мы, прибежав из школы, быстро-быстро делали уроки, управлялись по дому и бежали на улицу, усаживались на новые шпалы или на прогретые солнцем и пересыпанные галькой зеленые бровки, наблюдали за рабочими и даже помогали им: подносили костыли, подавали прокладки — деревянные, квадратные планки: величиной с тетрадный лист, то ведро воды приносили для питья. И очень переживали, когда рабочие прерывались на обед или просто передохнуть и засиживались слишком долго.

Нам не терпелось скорее увидеть электровоз.

Был сухой, почти летний день. Отец спал на печке после дежурства и чуть слышно постанывал во сне. Мы расселись за столом, мать налила уже супу и направилась к печке, будить отца. Но тут дверь отворилась, и в избе появился нарядный и шумный Евдоким Кузьмич.

— Здорово живем, Архиповна! А Елизарович где? Спит? — проследил он за ее взглядом. — Буди давай! На митинг надо! Откуковали наши кукушки! Все! — Кузьмич, хлопнув фуражкой, повесил ее на гвоздь с катушкой, торжествующе потряс рыженькой головой и подмигнул нам всем разом: — Электровоз сегодня пускать станем.

Мы от неожиданности открыли рты, потом повскакивали, зашумели, ринулись было на улицу, но мать молча, только взглядом показала на место за столом — еда поставлена, — а сама подошла к печке, тронула отца за ногу:

— Отец, проснись! Обедать пора, да и Кузьмич вон тебя спрашивает…

Отец еще с минуту полежал, потом поднялся, свесив ноги, сел на край печки и нашел взглядом Кузьмича:

— Доброго здоровья, Кузьмич. — Отец неторопливо слез с печки, достал валенки, обулся, потом умылся, причесал волосы гребешком и сел за стол. — Подвигайся, Кузьмич, чем богаты…

Мать и Кузьмичу налила супу. Он потер крупные для его приземистой фигуры руки с коротенькими сносившимися ногтями на крепких пальцах, подсел к столу и начал проворно хлебать из чашки.

Пока мы ели, мать переоделась в чулане и появилась в коричневом шерстяном платье, в черном кашемировом полушалке, смущенная и непривычная. Отец с Кузьмичом поднялись из-за стола и тоже начали собираться. Пока отец переодевался, мать вполголоса, обстоятельно наказывала, что и как без нее сделать надо: корову встретить, подоить, и самовар когда поставить, и за малыми доглядывать.

Мы опять сидели на бровке возле линии и прислушивались, не идет ли электровоз. По обе стороны линии толпился народ. Люди все подходили и подходили, и стало уж так многолюдно, будто весь город сюда собрался. Женщины крепко держали своих ребятишек, чтобы те ненароком не угодили под электровоз, хотя до этого дня все мы целыми днями играли возле линии, а то и на самой линии.

И вот послышался гул, незнакомый, долгожданный, все нарастающий.

Появился электровоз!

Появился он неожиданно, как из-под земли вырос — тяжелый, отблескивающий синей краской, без трубы, без дыма, с замысловатой рогаткой на крыше. Спереди на нем большая красная звезда. Над нею огромная фара. Электровоз разукрашен флажками и плакатами. Держась за поручни, по бокам, на узких площадках, стояли люди в железнодорожной форме, что-то выкрикивали и размахивали фуражками.

Мы и дух еще не успели перевести, а огромная красивая машина, прогибая рельсы и вдавливая шпалы, уже пронеслась мимо.

Ждали электровоз долго, а прошел он быстро, как пролетел, огласив округу густой, басовитой, вовсе не похожей на паровозный гудок сиреной.

Люди какое-то время стояли ошеломленные и растерянные, глядели вслед умчавшемуся чуду, потом, будто опомнившись, громко, разом заговорили, заахали и медленно, словно сожалея о чем, стали расходиться.

А мы остались. И еще много ребят осталось возле линии — ждали, когда электровоз пройдет обратно. Некоторые выбегали на линию и на спор: дернет или нет током, прикладывались ухом к холодным рельсам.

«Появился и исчез! Как в сказке!» — почему-то подумалось мне тогда, и тут же припомнилась сказка, страшная и интересная:

«Вот мчится лошадиная голова! Лес качается, сучья трещат! Остановилась она и говорит: «Девочка, девочка, полезай ко мне в правое ухо, а в левое вылезь!» И вылезла девочка принцессою…»

Слова из сказки я, видно, проговорила вслух, потому что ребята враз перестали возиться и громко захохотали.

— Сама-то ты лошадиная голова! — выкрикнул какой-то незнакомый парнишка и тут же запрыгал и закричал: — Лошадиная голова! Лошадиная голова! — Подбежал ко мне и дернул за волосы. — Эй, ты, лошадиная голова!

Я отскочила и закрыла лицо руками, но тут же услышала, как парнишка тот заревел и побежал от линии, придерживая штаны с оторванной лямкой. Я догадалась: Генка с Ленькой дали ему и за лошадиную голову, и за электровоз!

Все в этот день только и говорили о первом электровозе. К нам приходили соседи посидеть, поделиться впечатлениями. Дядя Егор был выпивши. Опершись руками в расставленные колени, он смотрел в пол, крутил головой и что-то наговаривал сам себе, разобрать же можно было только «ечмену кладь». Тетя Нюра рассказывала, будто электровоз