Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Ребята разошлись. Туда-сюда прыгают, хохочут, брызгаются, нам «слабо» кричат.

Не вытерпела и я, отошла подальше, разбежалась и с разгону… столкнулась с Ленькой. Ленька плюхнулся в ручей, но как-то извернулся и быстро выскочил из воды. А меня подхватило потоком и перевернуло несколько раз. Я уж и воды нахлебалась, пока Генка с Ленькой меня выволокли.

Явились домой, как два утопленника, мокрые, посиневшие. Остановились у порога — и сразу на полу лужа натекла. Галка рядом с нами, от порога не отходит и не раздевается.

— Как это вас угораздило? — растерянно покачала головой мать. — Нет чтоб за малыми приглядеть, так они сами… Раздевать я вас буду?! — прикрикнула и принялась растапливать «буржуйку».

Скоро в печке затрещало, засветилось пламя. Мама вытащила из ящика сухое бельишко, сунула нам на кровать и ушла на кухню. Галка вокруг нее топчется, в глаза заглядывает и все толкует:

— Они же не нарочно… Упали они, когда…

— Без сопливых обойдутся!.. Поживей-то не можете? — все еще сердилась мать. — Завтра воскресенье, на печке весь день сидеть станете! И отцу расскажу! А захвораете, так поленом лечить стану!..

От «буржуйки» по избе расплывалось тепло, мы отогрелись, одежонку сушить приспособили, поужинали и улеглись. Уснуть сразу не могли, шушукались, хихикали, вспоминали, кто как прыгал… Мать поставила на стол кринку топленого молока, рядом положила каравай хлеба, все закрыла чистым полотенцем, цыкнула на нас, чтоб угомонились, ушла в кухню, разделась и со вздохом улеглась.

Мы еще повозились, пошептались и затихли.

Проснулась я оттого, что показалось мне, будто кто плачет. Открыла глаза и вижу: на столе лампа привернутая горит. Мама сидит возле стола на табуретке, голову руками зажала и не мигая смотрит на этот слабенький огонек. Электричество хоть и было, да горело с перебоями, особенно по ночам.

Вдруг мать быстро поднялась, заходила по избе.

— Господи!.. Спаси и помилуй… Господи!.. — И так вцепилась пальцами в голову, будто собиралась вырвать волосы с корнями.

Потом присела на минутку, уронила голову на руки, и сделалось видно, как тяжело вздрагивают ее плечи под старенькой кофтой. Опять встала и опять заходила по избе, от стола к порогу и обратно. Дошла до двери да как ударится головой о косяк, да как заплачет в голос…

Ребята тоже зашевелились. Лежим, реветь не смеем. Ольга приподняла голову, потом села на кровати, посмотрела на мать, поморщилась, старалась понять спросонок, что происходит, босиком подошла к матери и легонько обняла ее за плечи:

— Ну, не плачь, мама, не плачь, успокойся. Папка, может, еще на смену остался… Ну, мало ли… Вот рассветет маленько — и я сбегаю, узнаю… — А сама тоже плачет, слезы с губ слизывает.

Тут и мы не выдержали, заревели на разные голоса. Нинка с Васюткой проснулись, тоже захныкали.

Мать и раньше, ожидая отца с работы, то и дело подходила к окну и беспокойно вглядывалась в сторону станции. И как облегченно вздыхала и светлела мать, завидев его, здорового и невредимого, как проворно начинала орудовать у печи!

Мать поднялась, прикрыла нас одеялом, сказала: «Спите!», взяла со стола лампу и ушла в кухню.

Я не заметила, как снова уснула. И, кажется, только успела глаза закрыть, как услышала уже громкий, надрывный плач матери, торопливый говор сестры и догадалась: случилась беда. А когда услышала слово «больница» и что сейчас мать с Ольгой и Антоном пойдут туда — внутри все обмерло.

Немного погодя поднялись и мы с Ленькой, проснулась Галка. Оделись тихо, чтобы не разбудить Васютку с Нинкой, вышли из дому. Постояли, прислушались к шуму ручья, поднялись на линию и зашагали по шпалам, в больницу, где когда-то лежал Серафим. Пришли, открыли дверь. На скамейке — Ольга и Антон. Матери не было. Ольга, увидев нас, заревела, стиснув на коленях руки. Антон сидел бледный, молчаливый, сникший и растерянный.

Немного погодя в приемную вошел Евдоким Кузьмич в рабочей одежде. Он остановился у двери, оглядел нас, покривился, судорожно затряс редковолосой головой и, схватив лицо в горсть, быстро вышел.

Сколько мы просидели, не знаю. Появилась сиделка в белом халате и сказала, что мать останется при отце дежурить, а нам надо идти домой.

Было еще раннее утро. Мы кучкой шли по линии.

Дома Ольга молча заглянула в печь, потом взяла подойник, налила в него немного воды, перекинула через плечо старенькое полотенце, повязала платок, как мать, и ушла к корове.

Ленька наносил дров сначала в русскую печку, затем мелких — в «буржуйку», встал перед нею, как отец, бывало, на одно колено и начал растапливать. Проснулись Нинка с Васюткой. Я помогла им одеться, убрала с полу постель. Галка взяла из-под умывальника полуоблезлый березовый веник, прополоскала его в ручье, стряхнула и начала подметать пол.

Все занимались делом молча.

И ели молча.

До этой поры я не знала, что можно сидеть за столом и не хотеть есть. А тут вот не хотела, переваливала во рту откушенный хлеб, давилась и малюсенькими глотками пила молоко. Да и все, не считая малых, ели вяло, неохотно и скоро вылезли из-за стола.

Антон оделся и ушел. Галка стала убирать со стола, мыть посуду. Мы с Ленькой носили воду, чистили картошку, крошили старые кусочки в корыто и рубили вместе с крапивой — курам. Пока были заняты, было легче. Но вот дела кончились. Чем еще заняться — не знали: работу нам всегда находила мать. Ольга хозяйничала на кухне и нас помогать не звала.

Мы оделись и отправились на улицу.

Солнце греет весело, а играть неохота. Послонялись по ограде и уселись на бревна под навесом, возле стайки. Васютка убежал на свое любимое место: уселся на рельсу и стал поколачивать камешком по шпалам. С Васюткой просто беда: только проглядишь — так и утянется на линию, шпалы подбивать. И кто бы ни спросил у него, кем он работать станет, когда вырастет, Васютка бойко отвечал, что будет подбивать шпалы, чтобы «квушенья» не было…

Только мы уселись под навесом, явились Лизка с Танькой. Лизка удивилась, что мы притихшие сидим.

— Попало? — Лизка имела в виду вчерашнее купание в ручье.

— Не-е, — тихо отозвалась я и наклонила голову.

— А чего тогда сидите тут?

— У нас папку буферами раздавило, и он теперь в больнице, может, даже умрет, — сообщила Галка.

Ленька со злостью так толкнул Галку в бок, что она еле удержалась на бревне, поднялся, засунул руки в карманы и пошел из ограды.

— Это правда? — подсела ко мне Лизка.

Я потрясла головой и будто вытряхнула из глаз слезы. Они горохом