Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— Архиповна! Генька мой на летчика учиться надумал. Летчик — это человек! — стукнул себя по колену дядя Егор. — Сама сопротивляется, а я горжусь!..

— Дело хорошее, — сдержанно отозвалась мать.

Дядя Егор вдруг расслышал боль в голосе матери, враз насторожился, потряс головой и посмотрел на нее.

— Извиняй, Архиповна, нашумел…

Он поднялся и грузно пошел из избы. Мы тоже ушли на улицу.

В ограде Танька с Галкой скакали на доске, под середину которой была подложена плаха, отскакивали от нее поочередно и взвизгивали всякий раз. Лизка, навалившись на бревенчатую стену стайки с замазанными глиной пазами, смотрела непонятно куда и пела тихо, для себя:

Окрасился месяц багрянцем,

Где море шумело у скал…

Я послушала Лизкину песню, без интереса понаблюдала за девчонками, увидела закинутые под крышу навеса веревки от качелей. Отец каждый год весной привязывал веревки за толстое бревно под крышей навеса. В петли укладывали доску с зарубками на концах. На середину доски усаживались тесно все, кто поменьше да побоязливее, а на концы становились кто посмелее да посильнее. Один конец доски оказывался под навесом, другой — под открытым небом. Мы целыми днями раскачивались на этих качелях, лузгали семечки, щелкали орехи, распевали песни, визжали и крепче хватались за веревки, если Генка с Лизкой здорово зыбали качели.

Войдя в азарт, Генка тормозил качели, приказывал всем убираться, сам становился на конец доски, что под навесом, и с вызовом ждал напарника. Им чаще всего оказывалась Лизка. Приседая и упираясь подошвами в торцы доски, они раз от раза раскачивались все сильнее, взлетали все выше, доска уже становилась почти торчком. Лизка бледнела, а Генка стискивал губы, выгибал спину так, что рубаха надувалась пузырем, и все зыбал, зыбал… Зыбал до тех пор, пока головой не торкался о крышу.

Это была победа!

Качели сбавляли ход, раскачивались все медленнее, и когда останавливались, Генка получал выигранное в споре крашеное яичко или горсть орехов, усаживался на середину доски и, перебирая ногами по земле, лениво покачивался, будто отдыхал.

Лизка зло и восхищенно глядела на Генку, иногда улавливала момент, подскакивала к качелям и толкала конец доски с такой силой, что Генка, не ожидавший подвоха, валился на бок, а то и вовсе падал с доски, роняя яичко или рассыпая орехи. Мы хохотали, успевали подобрать орехи и снова рассаживались на доску…

Теперь доска с зарубками стояла в углу. Качели никого не интересовали. Ленька с Генкой остановились у крыльца.

Дядя Егор долго стоял, покачиваясь из стороны в сторону, смотрел на нас, на небо прищурился. Голову скружило, он несколько раз переступил на месте, чтобы не упасть, и направился из ограды.

За воротами дядя Егор снова остановился, издали оглядел свой дом с крыши до завалины и неожиданно раскинул руки, выпятил грудь.

Эт-то чей?

Это чей

Новый дом из кирпичей?.. —

с выкриком пропел дядя Егор, замотал склоненной головой и пошел к дому.

— Пап, ты чего так блажишь? — по-взрослому смущенно окликнул отца Генка.

Но дядя Егор не слышал и никак не отозвался. Генка поднялся и пошел вслед за отцом: не занесло бы его снова куда-нибудь по пьяному делу.

Дядя Егор, наверное, уже видел Генку своего летчиком, виделся ему и дом новый, из кирпичей, в каком сын-летчик жить будет.

Лизка и Генка уже отыскали себе дорогу в жизни и осенью пойдут по ней. А я?

…Соседки, как и прежде, заходили к нам и по делу, и просто так, проведать. Я все чаще думала: «Вот сенокос подходит. У кого же теперь люди узнают, когда косить начинать? Все теперь, наверное, перемешается».

Но как-то после ночного дежурства зашел к нам Евдоким Кузьмич. Матери дома не было.

Кузьмич снял в сенках рабочую тужурку, умылся, поговорил о том о сем. Я принесла из чулана кринку молока, достала хлеб. Кузьмич от еды не отказался, а Леньке велел достать с сарая вилы, грабли и литовки. Поел Кузьмич, свернул «козью ножку» и отправился под навес. Он, как и отец, бывало, все внимательно осмотрел, ощупал. Грабли с поврежденными зубьями вместе с неисправными литовками и вилами отложил в сторону. Докурил цигарку Кузьмич и принялся за дело.

Когда пришла мать, все уже было излажено. Кузьмич сидел на бревнах, дымил «козьей ножкой» и с теплой печалью глядел на Нинку с Васюткой.

Мать присела подле Кузьмича, и они тихо о чем-то стали разговаривать.

В воскресенье рано утром Евдоким Кузьмич явился с женой и привел с собою двух пожилых мужчин в выгоревших форменных фуражках. Мать оживилась, разбудила нас и велела поживее одеваться.

После завтрака мужики закурили на дорожку и отправились.

У Леньки на ремне через плечо висела отцовская кожаная сумка. Из нее торчали горлышки бутылок с молоком, заткнутые бумажными пробками, и зеленое луковое перо. Там же лежали бруски — литовки отбивать, сахар, соль да махорка для мужиков.

Я несла голубой эмалированный чайник. В него мать сложила вареные яички, кружку с маслом, ложки и обмылок, завернутый в полотенце. Хлеб, картошку и все прочее, сложенное в заплечные мешки, несли мужики, закинув грабли да вилы за плечи.

Дошли до карьера. Здесь был перекат: кончался подъем и начинался спуск. Всякий раз, когда мы шли с покоса или на покос, здесь отдыхали. Отец снимал фуражку, клал подле себя, оглаживал усы и волосы, закуривал и смотрел вдаль, на Комасиху, на луга, на далекие скалистые горы.

Только сели отдыхать, как земля под нами мелко задрожала, с карьера донесся грохот — там взрывали породу. Я вздрогнула от близкого взрыва, посмотрела на всех, на заводские дымы внизу и подумала: «Отца нет больше, а в жизни все как было: и люди живут, и камень взрывают, и мы вот на покос идем…»

Только мы успели миновать переезд, как по линии загромыхал товарный поезд. Машинист, высунувшись из окна, улыбнулся, что-то крикнул Евдокиму Кузьмичу и помахал фуражкой, и дяденьки, что шли помогать нам косить, тоже помахали фуражками.

Состав уже скрылся в темном пихтаче, а шум его еще долго отдавался в горах.

«И поезда идут, как ходили, и люди работают, — снова поразилась я. — Значит, надо и нам жить, и матери помогать, жалеть ее. Правильно Серафим говорил, что, когда все вместе, — легче…»

Пришли на покос, сложили подле шалаша пожитки и, не мешкая, взялись за косы. Мне мать велела сперва хозяйничать. Я принесла воды, смородиновых веток, ободрала с них листья, ополоснула,