Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

class="p1">Она лежала, уставившись глазами в передний угол, на иконы, и первый раз за все эти годы, сколько я помню, лежала так, будто отдыхала, никуда не торопясь, ни о чем не беспокоясь. Мы жались в углу возле стола и боялись отвести от матери глаза, боялись, что и с нею вот-вот что-то случится.

Мать поднялась, когда привезли отца, иссиня-бледного и тоже совсем чужого.

В избе сразу сделалось тесно от народу. Ольга велела нам пока уйти к Стрижовым. Тетя Тина, увидев нас, засуетилась, начала усаживать за стол, угощать, будто мы три дня не ели. Дядя Егор сидел на кровати, жалостливо покачивал головой и беспрестанно повторял «ечмену кладь».

Тетя Тина накормила нас, сходила к нам, а когда вернулась, сказала, чтобы мы шли домой.

Отец лежал на столе, уже в гробу, закрытый по грудь белым полотном. В изголовье у гроба горели тоненькие желтые свечки. В ноги отцу на простыню люди клали рубли и тройки, а некоторые по веточке вербочек, и отходили.

В избу протиснулись ребята. Впереди Генка, за ним Лизка и Танька с Веркой. Лизка осторожно подошла к столу, постояла, посмотрела на отца и положила ему в ноги букетик подснежников.

Мать не плакала.

Она только на время, на очень короткое время потеряла власть над собой — когда гроб с телом отца стали выносить из избы. Она ухватилась за изголовье гроба, осела от бессилия и горя — и устоявшуюся тишину пронзил глухой, душу раздирающий крик.

Люди растерялись. Костя-околыш проворно подхватил мать под мышки. Она понемногу справилась с собой и тяжело пошла за гробом.

Городское кладбище почему-то было за рекой.

В этот день Комасиха раздурилась от ветра, валы по ней ходили и глухо ударялись в каменистый берег.

Шумит река. Волны захлестывают мостики. Народу на берегу видимо-невидимо, и взрослые, и ребятишки.

— Как же Елизарович поплывет в такую падеру?

— Попросить бы разрешения, да по мосту, в обход…

— Наказывал, говорят, чтоб по воде. На ней вырос, по ней сено плавил. Срослись…

— Жить бы да жить ему еще…

— О-хо-хо, семьища-то какая осталась!

Мать подошла к большой лодке, посмотрела на реку, на другой берег, подумала и сказала:

— Давай, Кузьмич, поплывем. Все равно надо. Чему быть — будет…

Поставили гроб в лодку, нас посадили. Рокот пронесся по берегу. Люди подались вперед и замерли на самом краю, возле кипящей желтоватой воды, а потом, будто опомнившись и до конца поняв, что происходит, женщины на берегу заголосили.

Едва успела наша лодка отплыть от берега, даже еще не вышла на струю, как валы на реке стали уменьшаться, сделались мягче. И вдруг проглянуло солнце! Небо очистилось, заголубело. На воде заиграли, зарябили солнечные зайчики. Лодку уже не поднимало волнами, а плавно и тихо покачивало от ударов весел. Вокруг сделалось так светло, что было больно глазам.

Я осторожно, одним только пальцем дотронулась до отцовских губ в том месте, где тонюсеньким серпиком белел шрам. Они не раскрылись, не улыбнулись, только маленькая вмятинка осталась на холодной губе отца.

Только сейчас, на реке, под общий плач поняла я, что вижу его в последний раз.

От берега все отходили и отходили вслед за нами лодки, переполненные людьми.

Люди провожали моего отца…

Кончились наши игры

Приспела пора копать в огороде и садить картошку. Мать поднималась по утрам еще раньше, чем прежде, и отправлялась в огород. Мы, придя из школы, тоже вооружались лопатами. Но копали мелко, плохо разбивали комья, и гряды у нас получались низкие и неровные. Мать оглядывала нашу работу, качала головой, но не ругалась.

Дела подвигались медленно.

В субботу пришли к нам все соседи. С лопатами, в старенькой одежде. Пришли и без лишних разговоров принялись за дело.

Мать тайком смахивала слезы, готовила обед на артель. Ленька с Генкой вытаскивали из ямы картошку на посадку. Мы с Лизкой разрезали вдоль на половинки, а девчонки перебирали лук, разбирали чесноковины на зубки, шелушили горох и бобы. Прошлым летом эту работу мы делали шумно, весело, с озорством.

В воскресенье к вечеру артелью управились с посадкой. Покончив с работой, мы помогали вытаскивать в ограду стол и табуретки и ели там вместе со взрослыми, как заправские работники.

Мать благодарила соседей, а нам снова наказывала, чтобы жили всегда как люди: уважительно да дружно.

Этим летом кончились наши игры.

Лизка бросила школу и подала документы на рабфак.

— Как знаешь, не маленькая уж, — отозвалась тетя Нюра.

Дядя Костя обрадовался и даже возгордился самостоятельностью любимой дочери.

Генка Стрижов тоже настоял на своем и подал заявление в летное училище. Тетя Тина, всегда тихая и покладистая, сначала не поверила в Генкину затею. Она взяла в руки свидетельство об окончании семилетки, долго, подслеповато рассматривала бумагу, по слогам, вполголоса читала Генкины отметки. Дочитала, перевернула лист, осмотрела чистую его сторону и растерянно уставилась на сына:

— Ну и что теперь?

— Поступаю в училище, — без колебаний ответил Генка.

— В училище! А как жить станешь? Где? Че ись-пить будешь?

— Только бы приняли! — бодро заявил Генка. — Не пропаду. Не я один. Раз решил — значит, все!

Он рассказывал, как тетя Тина плакала, ругала его за вольнодумство, а дядю Егора за то, что дал парню волю. Грозилась написать старшему сыну в армию, чтобы он пропесочил в письме брата и отговорил бы от такого дела, пока не поздно.

Совсем по-другому смотрел на Генкино решение дядя Егор. Нам, ребятишкам, и то было видно и понятно, как он удивлялся и радовался Генкиной отчаянности и от переживаний не мог найти себе места, сделался шумливым, беспокойным. Он то и дело взъедался на тетю Тину, доказывал ей свою и Генкину правоту. И то ли от досады, что жена не в состоянии понять все это, от волнения ли — несколько дней кряду ходил выпивший.

Ножная машинка не стрекотала. Фартук комом валялся на длинном столе. И только трубка без передыха сипела в его зубах.

— И чего ты северишься? — приставал он к тете Тине. — Чего аркаешься, если у парня такое рвение к летчицкому делу! Пущай едет! Пущай учится, если ума хватит. Летчик — это человек! Ечмена-то кладь! — возбужденно утверждал дядя Егор. — Что мы — лаптем щи хлебаем? Пущай хоть один летает! Хочу, чтобы Генка летал! — топал он деревяшкой. — Хочу, чтобы сын летчиком был! Че мы, хуже людей, ечмена-то кладь!

В таком неспокойном состоянии дядя Егор пришел к нам, он долго усаживался на табуретку, будто раздавить ее собирался, как орех. Наконец уселся, а когда вышла