Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

узелками — Анна Ивановна всех нас оделила за старание гостинцами — повалились в кошевку и поехали! Вихрем промчались по нашей улице, завернули за линию. Когда подъезжали к хлебозаводу, дядя Костя так разогнал лошадь, что кошевка торнулась об угол забора и посыпались мы из нее в снег, как котята. Выкарабкались, поглядели вслед кошевке и принялись отыскивать да выковыривать из снега свои гостинцы — дядя Костя и не заметил, что растерял нас! Едет себе дальше, еще и песню выкрикивает.

Летом Руфочка уже не перетягивалась в талии поясом, как бывало раньше, не носила ботинки на высоких каблучках, а ходила осторожно, плавно, выпятив вперед живот. Губы у Руфочки распухли и посинели, на лице, еще недавно таком белом и гладком, теперь выступили пятна, глаза ввалились и покраснели, будто она только что долго и горестно плакала.

Куда и красота Руфочкина делась?

Мы глядели на Руфочку с беспокойством, думали: все, подходит Руфочкина пора умирать…

Танька Исупова, однажды проводив ее жалостливым взглядом, вздохнула по-взрослому и сказала:

— Я никогда замуж не пойду! Я думала, замуж — это хорошо. А он, оказывается, какой страшно-ой, замуж-то! Ноги тонкие, худые, глаза красные, лицо синее, а брюхо большое… Ходит и все ревет…

Лизка снисходительно посмотрела на сестренку, поднялась и прошлась перед нами, смешно переваливаясь с ноги на ногу, как гусиха, — передразнила Руфочку.

Но напрасно мы за Руфочку так переживали. Не умерла она, а родила сына и сразу после этого сделалась вроде Анны Ивановны полная и важная.

Дядя Егор

У Стрижовых дом был старенький, вросший в землю, с большими окнами и скрипучими половицами. В палисаднике перед домом росли кусты желтой акации. Когда акации зацветали, мы взбирались на невысокую изгородь, обрывали желтенькие мелкие цветочки, ели их, упругие и сладковатые, а потом маялись животами.

Дядя Егор, Генкин отец, раньше работал машинистом паровоза, как и дядя Володя Князев, но несколько лет назад угодил под маневрушку и лишился ноги. Тетя Тина, Генкина мать, рассказывала, что, когда у дяди Егора отрезало ногу, он лежал и все упрашивал, умолял столпившихся людей подать ему ногу. Ногу ему никто не подал, а приехала «скорая помощь» и увезла дядю Егора в больницу. И еще рассказывала тетя Тина, что дядя Егор до сих пор стонет и мается по ночам от того, что нестерпимо болит его левая нога от самых пальцев до колена, хотя на самом деле ее давно уж нет…

Я слушала эти разговоры, поглядывала на деревяшку дяди Егора, представляла, как он, плачущий и несчастный, умоляет подать ему ногу, часто думала: «Может, плохо сделали люди, что не подали тогда ему ногу? Может, легче было бы, если б подали — не так болела бы она теперь по ночам?..»

С тех пор стал дядя Егор портняжничать: шить пальто, полупальто, брюки и костюмы. В переднем углу просторной стрижовской избы стоял длинный, как верстак, стол. На столе, на каменной плитке — здоровенный чугунный утюг. Перед окном — ножная машинка. Все у дяди Егора под рукой.

Перед тем как садиться за нее или кроить материал, дядя Егор надевал поверх рубахи коротенький фартук с большим карманом, пришитым на боку. В кармане лежали наперстки, спички, кисет с табаком и носовик, как называл дядя Егор носовой платок.

Когда дядя Егор шил, круглое лицо его делалось сосредоточенным, три глубокие морщины прогибались над переносицей и бугристо вздымались над бровями. Губы привычно изогнуты, будто он все время сжимал чубук трубки. На кончике носа топорщились реденькие бесцветные волоски. Широкие плечи сутулились, толстые пальцы ловко держали иглу, будто он всю жизнь только с иглой имел дело.

Играя у Стрижовых в избе, мы поднимали немыслимый шум. Дядя Егор вставал из-за машинки, топал деревяшкой и хрипловато говорил:

— Сколь стювать вас надо? Ечмена-то кладь! Изба ведь ходуном ходит! Угомонитесь! — И тут же, как ни в чем не бывало, снова стрекотала ножная машинка.

Если по линии мимо окон проходил железнодорожный состав, дядя Егор прикладывал широкую ладонь к быстро крутившемуся колесу машинки, тормозил и, вздыхая, печально глядел поверх кустов акаций на проходящий состав. Проводив взглядом последний вагон, он раздумчиво тряс головой, вытаскивал из большого кармана трубку и кисет, неторопливо раскуривал и, попыхивая ею, долго-долго глядел куда-то сквозь стену.

Каждую зиму в огороде у Стрижовых мы делали катушку, катались на ней вечерами, даже перед школой иной раз забегали прокатиться разок-другой. Фанерок ни у кого не было, но мы приспособились: на одну ногу, согнутую в колене, садились, другую вытягивали вперед и мчались с катушки. Кто еще возьмет да на спину вальнется и катится. Как-то вальнулась и я. Поехала, да напоролась на торчащую изо льда щепку и разорвала свою новую шубу на спине от ворота и до подола. Разорвала, как разрезала, по самой середине.

Шуба моя, по правде сказать, была не совсем новая, ее дядя Егор перешил мне из Ольгиной. Но я-то впервые носила такую, и жалко мне ее было нестерпимо. Явилась домой поздно вечером, вместе со всеми, пятясь, пробралась за печку, сдернула шубу, вывернула овчиной кверху и повесила под ребячью одежду.

В школу утром убежала в стареньком пальтишке. Выждала момент, когда мать корову доить ушла, — и убежала. А из школы прямо к Стрижовым — домой боялась появляться. Генка уже рассказал отцу, что со мною приключилось, и дядя Егор взялся помочь моему горю — велел сбегать домой за шубой.

Долго ждала я в огороде за углом, пока кто-нибудь не покажется из избы. Смотрю, Галка в баню за тазом побежала. Окликнула, помаячила. Галка все сразу поняла, сбегала за тазом и шубу мою незаметно вынесла. Я с шубой со всех ног к Стрижовым пустилась.

Не напрасно говорят: дело мастера боится! Дядя Егор колдовал, колдовал над моей шубой, и так ворочал ее, и так, а у меня сердце не на месте: вдруг ничего не сможет сделать! Но дядя Егор взял ножницы в руки, мел… Мы с Генкой стали срисовывать с книжки Кремль. Пока рисовали да спорили, у кого правильней да лучше, дядя Егор управился с делом. Глянула я на свою шубу — и не узнала! Сердце от радости так и екнуло. Шуба моя лучше новой получилась. Вдоль спины от ворота до подола дядя Егор пристрочил планочку из материи, вроде накладной складки, а по планочке этой в ряд нашил пуговицы! Ну и дядя Егор! Ну и мастер золотой!

Я от радости слова выговорить не могу, только улыбаюсь да поворачиваюсь перед зеркалом так и