Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— Свечка теплилась. Я молилась. И только собралась встать на колени, ветерок дунул на огонек… а платочек-то на тебе газовый… сразу и вспыхнул… Ладно, что головушку не опалило. Милая ты моя девочка, душа светлая, непорочная… Ладно, головушку бог спас. А платочек?.. Что поделаешь? Я бы тебе свой отдала, да нельзя мне с непокрытой головой в церкви… грешно.

Я взяла из ее рук свой газовый платок, а там… чуть не половина платка сгорела. Я вся похолодела, собралась бежать из церкви, но тут начали давать причастье, и старушка с погасшей свечой в руке опять дотронулась до моей головы и, взяв меня за плечи, повела перед собой, что-то шепотом сказала толпившимся перед священником женщинам, те бесшумно расступились, и я оказалась прямо перед батюшкой.

— Как звать тебя, отроковица? — услышала я, и тут он рукою с бархатной салфеткой приподнял мне подбородок, другой черпнул ложечкой из красивой золотой вазы сладкого причастья, влил мне в рот. Я проглотила, подождала добавки — ложка-то зачерпнулась не полная, но увидела, что причащаются уже другие.

«И тут мне не повезло», — подумала я и с сожалением отошла.

В церковной ограде, отойдя к тополям, я развернула зажатый в кулаке платок — и слезы покатились по лицу. Слизывая слезы, складывала его вдвое, но все выходило, что видать горелое. Так и отступилась, скатала его в тугой комочек, завернула в носовой платок, в котором были конфетки и пряники для нищих, с краю засунула два гривенника и пошла к перевозу.

Мама встретила меня в ограде, похвалила, что я ее послушалась, и, не увидев газового платка на голове, спросила: «Где?» Я встряхнула платок и заревела. Денежки выпали и лежали на земле, светлые, круглые, одинаковые, как плоские оловянные пуговицы.

Мама выслушала меня, поглядела на монетки и уже с недовольством, хотя и спокойно, спросила: «А денежки-то почему остались?» Я рассказала и про перевозчика.

— Ну ладно, успокойся. Не нарочно ведь платок твой подпалила та женщина. Спасибо ей, что спасла тебя, не допустила беды. Скопятся средства, купим новый, еще лучше, а этот в будни износишь. Гривенники тоже сохрани, после тетрадку или что другое полезное купишь, а конфетки у нас дома есть, и не стоит тебе на них тратиться. Ступай, умойся, чтоб слез не было видно, да к Исуповым сходи, Лизавету с Танькой чай пить созови. Праздник твой нынче. И Верку тоже позови. Ленька к Стрижовым убежал. Ступай.

День прошел — промчался, как в сказке. Делать меня ничего не заставляли. За столом я распоряжалась как хозяйка, угощала ребят сдобными крендельками и пирогами с морковью и малиной, подливала кому чаю, кому киселя с урюком и с изюмом, раздавала поджаристые шанежки с картошкой, конфеты в разноцветных обертках.

Только вечером, лежа на постели в прохладном чулане, усталая и счастливая, я мысленно перебирала подарки. Вот она, лента белая, блестящая, два метра! Ольга подарила. Хотелось встать и поиграть большим резиновым мячом, раскрашенным надвое: красным и зеленым, а между ними три белые полоски. Когда мяч катится — очень красиво, разноцветно мелькает! «Как хорошо! — мечтательно думала я, — теперь у меня есть цветные карандаши, пенал, в нем ручка с пером, карандаш и резинка; есть альбом для рисования и географический атлас, и еще есть большой, двухцветный граненый карандаш. Правда, Васютка красным концом начал рисовать и сломал. Ну да это не беда, папа ножик навострит и поточим. А кукла! Вот она рядышком, прижалась к боку! — Я нащупала ее, пододвинула ближе. — А какой фанерный, гнутый чемоданчик смастерили парни! Хоть в школу с ним, хоть куда!..»

— Ребятишки! Угомонились? Ну, спите, спите, — тихо произнесла мама, заглянув в чулан.

— А мне больше не будут говорить, что я мала? Не будут? — спросила я.

— Не будут. Ты теперь большая. Спи. Отдыхай… — она минуту постояла, вздохнула и с ласковой печалью добавила: — Впереди много дел. Спи.

Смерть Романа

Дальше в сторону оврага, за домом Исуповых, жили Блиновы. Дом у Блиновых новый. Когда его строили, мы целыми днями играли в срубах, ползали по ним, падали и ушибались. Но не жаловались, потому что играть в срубах нам строго-настрого запрещали. Если же заставал нас там сам Блинов, он громко ругался, грозился снять штаны с того, кто подвернется под руку, и огреть крапивой. И мы разбегались кто куда.

Блинова звали Ефимом, и это имя, как мне казалось, очень к нему подходило: был он высок ростом, худой до кости, с тонким длинным носом на бледном усохшем лице, с жиденькими светло-рыжими волосами, в которых пятнами пестрела седина. Ходил Ефим ссутулившись и всегда глядел себе под ноги, в землю, будто что-то искал или боялся запнуться.

Фаина Блинова, жена Ефима, молчаливая и работящая. Одевалась она в будни и праздники одинаково просто и чисто.

Роман, единственный сын Блиновых, был смирный, светловолосый и немного чудной. С нами Роман не играл, потому как был старше. Ровесников поблизости или не оказалось, или он не искал себе друзей — был сам по себе. С детства не очень крепкий здоровьем, до поступления в ремесленное училище он жил в деревне, у дедушки и бабушки. Там и в школе учился, а на каникулы приезжал домой, в дымный и пыльный наш городок.

Однажды Роман подошел к нам, постоял, поглядел, как мы носимся будто угорелые — играем в «матки». Но в игру не вступил, а тихонько подозвал к себе Генку Стрижова, немного с ним поговорил, еще раз поглядел на нашу игру, повернулся и зашагал к дому.

Генка растерянно смотрел Роману вслед. Тот оглянулся и помахал рукой. Генка ответил тем же, подождал, когда Роман скрылся из виду, ринулся к нам:

— Ур-р-ра-а! Завтра по черемуху! Ур-р-а-а!..

Мы перестали играть, окружили Генку. Генка перевел дух и быстро заговорил:

— Роман — парень я те дам! Сам вызвался идти с нами по черемуху. Нагнет любую — бери знай!

Мы обрадовались. Еще маленько погоняли мяч, но тут Генка распорядился: мол, время позднее, пора по домам, чтобы завтра не проспать.

Черемухи в тот год было очень много. Близко черемуха не росла, а далеко нас одних не отпускали.

С Романом — другое дело. С Романом отпустили.

Поднялись мы чуть свет, забрали посудины, по куску хлеба с луком прихватили и отправились. Дошли до Блиновых, сели на бровку, подождали Романа и отправились за черемухой.

Роман впереди шел, помалкивал да по сторонам посматривал. Мы за ним. А идти далеко. Сначала шли по линии, по