Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

отдельности, что я им такого сделала? За что они меня так? Но слезы не выдавливались, никто меня не искал, не звал — было похоже, что и не хватились меня вовсе. Продолжали носиться как угорелые, играли в пятнашки или в ручеек, и мое появление никого не удивляло.

В канун моего дня рождения мама дала Леньке, мне и Галке по двадцать копеек и велела сходить в парикмахерскую, чтобы нас постригли под польку, потому что за лето волосы порядочно отросли. После обеда было велено убирать лук. Гряда луковая длинная, чуть не во весь огород. Но делать надо, и лучше времени зря не терять, чтоб управиться пораньше, тогда и поиграть отпустят.

Парни трудились молчаливо и согласно, дергая лук. Если пожелтевшее перо обрывалось, а луковица оставалась в земле, они деревянной самодельной лопаточкой, похожей на большую стамеску, выковыривали луковицу и кидали в груду. Ленька ведром таскал лук и высыпал перед нами на вытоптанный пятачок, где обычно стояли ведра и кадки с водой — для поливки. Мы с Галкой срезали перья лука. Когда-то сочные и упругие, перья теперь поблекли, отгорели, мы отрезали их и, не глядя, бросали в старую широкую корзину, а гладкие золотистые луковицы — в ведра. Дело у нас продвигалось медленно, глаза ело, ножами давило ладони, особенно пальцы, настроение было незавидное, и мы пристально следили друг за дружкой, чтоб иная незаметно не начала вдруг отлынивать от работы.

Явились Лизка с Танькой, с ними и Верка Князева. Лизка посмотрела, посмотрела на нас, подпинала к куче раскатившиеся луковицы и ушла к нам домой. Вернулась с ножами, скрестив их над головой, как шпаги, молча вручила сестренке и Верке по ножу, поставила перед каждой по ведру и первая взялась помогать нам.

Парни, закончив «наряд», стаскали к стайке срезанное перо — на потеху курам, вместе с Ленькой переносили ведрами отрезанный лук под навес, рассыпали, разровняли его тонким слоем, чтоб лучше обсыхал.

Покончив с делом, мы долго возились у ручья, мыли ведра, ножи, руки, ноги, брызгались, визжали и смеялись и, может, до вечера булькались бы в воде, но мама позвала нас домой, посмотрела, как мы устряпались, велела переодеться, похвалила за работу, дала кулечек с карамельками и отпустила играть.

Спали мы в чулане, на широкой, от стены до стены, постели, головы повязывали платками, чтоб не надуло в уши. Нинка и Васютка в середке, Ленька с одного краю, а мы с Галкой — с другого, поочередно, то у стенки, то рядом с Васюткой, который за ночь как только не поворачивался, бывало, и ноги на лицо тебе положит, а уж поперек постели — так это почти каждую ночь.

Утром слышу: кто-то за ноги меня легонько тянет. Я поджала коленки к животу.

— Что же это именинница-то наша спит — вытягивается? Кто за нее наряжаться станет?..

Я откинула одеяло, села и чувствую, как мне радостно. Отталкиваясь руками и ногами, как зимой на катушке, проворно сползла с постели, прижалась к маме, замерла. Она погладила меня по голове, по плечам, развязала платок, тихонько подтолкнула к двери, укрыла разметавшихся ребят и вышла следом.

В кухне она села на табуретку, с улыбкой протянула ко мне руки и, когда я приблизилась, обняла меня, сказала:

— С днем ангела тебя, дитя! — поцеловала в лоб. — Ты у нас теперь большая, через неделю в школу пойдешь. А сегодня, — она дотянулась до сундука, заменявшего лавку у стола, откинула крышку. — Вот, наряжайся, обувайся и в церковь ступай, к причастию…

Я чуть не вскрикнула от радости, увидев белое платьице в сиреневую полоску, которое однажды примерила — и все. Мама его тогда сразу убрала. Но услышав про церковь, насупилась и на платье старалась не смотреть.

— Умывайся и одевайся. — Чувствуя мое сопротивление, она снова погладила меня по голове. — В другое время я ведь вас не принуждаю в церковь ходить — воля ваша, хоть и не очень это ладно. А сегодня надо. С сегодняшнего дня помаленьку, постепенно жизнь твоя самостоятельно пойдет — все со школы начинается. Не убудет ведь тебя, если в церковь сходишь. А после играй весь день — сегодня твой праздник. Давай, дитя, одевайся.

Платье мне в самую пору. Юбочка в складочку, воротничок кругленький, вместо застежки — ленточки, и мама их бантиком завязала. Все на мне новенькое: рубашка, штанишки, отороченные узеньким шитьем, носки бледно-розовые и ботинки с пуговками. Посмотрела я на себя и не поверила глазам своим. Стою и не то чтоб сесть или пройтись, повернуться не решаюсь.

— Волосики не успели отрасти, чтоб бант приспособить, так мы тебя вот этим платочком повяжем. — Мама улыбнулась, держа в руках зеленый, тонюсенький газовый платок. Повязала, кончики расправила. — Ну вот! Теперь все! Попей молочка, без хлебушка. Перед причастьем вовсе бы есть не надо, да мала все-таки. Вот узелок — это нищим подашь, а денежки: за перевоз отдашь по гривеннику и двадцать копеек отдашь дедушке, старосте церковному, он недалеко от дверей, за стойкой, стоит — скажешь, чтоб свечку поставил…

Мама оглядела меня, проводила до ворот, спросила, все ли я запомнила и дорогу к переправе не забыла ли? Я закивала, что все поняла и, помахивая узелочком, направилась к реке.

Перевозчик оглядел меня и спросил: куда это я еду так рано и такая нарядная? Я сказала. Он похвалил и весело заявил, что перевезет меня бесплатно, а на денежку чтоб себе большую конфетку купила.

В церкви я тоже все сделала, как было велено, потом постояла, осматриваясь и раздумывая, где мне лучше встать? Выбрала место у открытого окна. Пока священник читал Евангелие, я озиралась по сторонам, рассматривала иконы в красивых окладах, наблюдала за пожилыми мужчинами и женщинами, степенными и серьезными, тоже чем-то смахивающими на святых. Смотрела-любовалась на свои ботинки, считала-пересчитывала пуговки, переступала с ноги на ногу и слушала, как они поскрипывают. Вдруг батюшка громко и красиво запел, как тот артист в железнодорожном клубе, куда мы ходили на детский утренник. Все стали ему подпевать, а я молчала, потому что слов не знала. Такая служба, с пением, мне понравилась, и я стала внимательно смотреть на батюшку в красивой с золотом одежде, особенно когда все вставали на колени и мне его хорошо было видно.

Тут кто-то сзади сильно схватил меня и прижал к себе, одной рукой обняв за грудь, другой притиснув к себе мою голову. Я испугалась, забилась, стала вырываться, готовая вот-вот закричать.

— Не плачь, девочка! Не пугайся! — услышала я и оглянулась.

Опрятно одетая старушка, в черном платке, в темной одежде, ласково и печально глядела