Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— Чего же делать-то будем?..

Мать посмотрела в окно, вздохнула, утерла передником глаза и ушла в кухню.

Когда отец снова вышел на улицу, я толкнула в бок Галку. Галка дотянулась через Нинку и толкнула Леньку. Все тихонько приподнялись, поглядели в окошко и обмерли: там, где еще вчера, распирая землю, топорщились крепкие картофельные всходы, бархатистой, щетиной зеленела морковная гряда, пунцовыми корешками отсвечивали молодые свекольные всходы, — ничего не осталось. Огород был словно вывернут наизнанку. Между уцелевшими темными пятнами земли холодно серели оголившиеся каменистые плешины. И нигде никаких признаков растительности, кроме тополей, стоявших по-прежнему прямо, упиравшихся вершинами в небо, да черемух, измученных, растрепанных и ободранных. Сильные черемуховые ветки, стряхнув с себя ил и мусор, уже воспрянули и шелестели поврежденным листом. Другие, согнувшись в дугу, все еще безвольно полоскали свои гривы в мутном потоке переболтанного ручья.

А ручей журчал, светлел и бежал еще быстрее да радостнее, сверкая на солнце перекатными бугорками.

Ох, как трудно нам пришлось в тот год!

Ведрами и на тачках таскали мы землю с Жучихиных ям, где был отвал и сейчас получился хороший перегной. Помогали нам все соседи: и Стрижовы, и Князевы, и Исуповы…

Мать благодарила их, а нам, в который уж раз, наставительно говорила:

— Ребята, когда вырастете большие, своим хозяйством жить станете, дак помните пословицу: «Не живи с сусеками, а живи с соседями».

Колдунья

Пятистенный князевский дом мало походил на другие дома. Он скорее напоминал крепость или тюрьму — так мне казалось. Дом большой, двор крытый, темный. Маленькие окна подслеповато поблескивали высоко над землей. В трех из них, обращенных в сторону оврага, играло закатное солнце, и тогда стекла полыхали загадочными красно-фиолетовыми огнями.

Как-то тетя Тина Стрижова, тетя Нюра Исупова, наша мать и Князиха отправились по грибы. Тетя Нюра после рассказывала:

— Ходила я, ходила, грибы собирала и не заметила, как утянулась в сторону, заблудилась. Покричала, покричала — никто не отзывается. Тогда стала продираться сквозь пихтовник, через лог, где, если по солнышку судить, — дорога… Не успела еще выбраться из лога, как увидела: стоит Князиха и разговаривает с каким-то незнакомым мужиком. Глянула я на мужика и чуть ума не лишилась: до того он страшен был, до того худ да длинен, что голова его поверх елок маячила; голос громовой, раскатистый; ноги, как ходули, прямые да тощие; рубаха красная и огнем отсвечивает… Выворачивает мужик огромные, как мешки, карманы и выкладывает из них грибы в корзину Князихе!.. Вышла на дорогу, еле в себя пришла…

Тетя Нюра, говоря все это, для убедительности нешибко стукала себя в грудь кулаком — мол, не вру, опасливо озиралась по сторонам и торопливо божилась, осеняя мелкими, суетливыми крестиками широкоскулое лицо.

И решила тогда тетя Нюра, что Князиха — колдунья! И иначе, как колдуньей, ее с тех пор не называла.

С тетей Нюрой нередко случалось что-нибудь. Мать, говоря о ней, не зло вспоминала пословицу: «Бойкий наскачет, а тихой насидит».

Однажды утром, когда мы еще спали, раскатившись на широкой, в пол-избы, постели, а мать хлопотала на кухне у печи, в сенках стукнула дверь, и в избе появилась тетя Нюра. На ней наскоро наброшен дяди Костин пиджак с загнутыми наподобие манжет рукавами; серенький платок съехал на затылок, рыжие толстые волосы гнутой проволокой дыбились надо лбом, в острых карих глазах и в голосе смятение.

— Архиповна!.. Сноп!.. Огненный сноп!.. Прямо в трубу… — тетя Нюра плюхнулась на табуретку, утерла пересохшие от волнения губы пальцами, распухшими в суставах, затолкала под платок выбившиеся волосы. Было похоже, что она сейчас подымется и убежит, так и не вымолвив больше ни слова. Но тетя Нюра снова поглядела на мать, на нас, перевела дух, — сейчас, мол, все расскажу, и на мгновение утомленно прикрыла глаза.

— Отродясь не бегаю по ночам на улицу, — начала она, — а тут, как на грех, подхватила меня тонкопрядица, прости меня господи!.. Вышла это я и токо пристроилась… Тут небо и засветилось светом ярким… Я уж подумала: не господь ли батюшка на землю идет!.. Гляжу и глазах своим не верю: со стороны Князевых-то сноп огненный по небу мчит! Трещит так, искрами сорит, и след от него хвостом тянется… А окна у Колдуньи так и полыхают. Меня будто льдом подернуло, ни жива ни мертва сделалась, ворохнуться боюсь… А он… как корабль в океяне! И тут как громом ударило! Оглушило меня всю. И уж не знаю: то ли он о трубу нашу кривую торнулся да рассыпался, то ли в трубу угодил?! Я сорвалась — и в избу, трясу самого-то, толкую — чего привиделось, а он поглядел на меня одним глазом: «Ведьма в ведьму метит!» — сказал, повернулся на другой бок и дальше дрыхнет…

К чему бы это, скажи ты мне, Архиповна-матушка? Может, и правда сила нечистая — бога-то я, грешница, не больно почитаю… Ты вон и печь уж истопила. И мне ведь затоплять надо, а я подступиться к ней, к окаянной, боюсь… перед мужиком не робела, а тут перед печью…

Мать вытерла о фартук руки, подошла к тете Нюре, погладила ее по спине:

— Нездоровится, вот и поблазнилось… Откуда снопу в небе взяться, да еще огненному?! И думать про это не надо. Ступай, топи печь, ничего не случится…

— Тьфу! И ты туда же! — резко поднялась тетя Нюра, сердито запахнула на груди пиджак. — Я ведь к тебе, Архиповна, с бедой, от чистого сердца… думаю, может, Колдунья-Князиха чего накуролесила… дома рядам… а я с ней не больно цацкаюсь… А ты!.. — она повернулась и, хлопнув дверью, убежала.

Спустя время тетя Нюра уже со смехом вспоминала про «ночное видение», однако с ее легкой руки и другие соседки стали за глаза звать Князиху Колдуньей, хотя не сторонились ее, как тетя Нюра.

От матери мы этого слова не слышали. Она и прежде к Князевым не часто ходила: попроведать, если кто заболеет, или рассадой поделиться — огороды рядом.

А дядя Володя, бывало, заметит отца в огороде, затолкает кисет да трубку в карман и направится к нашему забору. Сначала разговаривают с отцом на расстоянии, потом он молодецки перекинет через прясло одну ногу, другую — и шагнет по меже в борозду. Усядутся они рядышком на крыльце или под навесом, дядя Володя трубкой дымит, отец своей огромной цигаркой, и тихо беседуют.

Если говорить по правде, то Князиха нас, ребятишек, не очень