Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

после зимних каникул мы убежали в школу пораньше. Давно не виделись с ребятами, подурить, повозиться охота было, да и узнать, у кого что произошло за это время. Уроки прошли весело и быстро, ни по каким предметам не спрашивали.

Приходим домой и видим: возле окна, на отцовском месте, тетя Нюра Исупова сидит, а мать стоит перед ней, держит в руках отцовский фонарь с разбитыми стеклами и что-то говорит.

Отец, как обычно после ночного дежурства, спит на печке, тихонько похрапывает.

Завидев нас, мать умолкла, поставила фонарь на пол возле стола, переглянулась с тетей Нюрой, и та засобиралась домой:

— Ох, Архиповна, засиделась я у тебя! Вон уж и ребята из школы явились. Девки мои тоже, поди-ко, прибежали, ись хочут. Пойду, накормлю, а то отверюхнут по куску и умчатся, только подолами мелькнут. Не видели моих-то? — спросила тетя Нюра уже от порога.

— Видели, — отозвалась я. — Вместе шли, — а сама не могла отвести взгляда от отцовского фонаря. «Что же такое случилось? Почему фонарь?..» — думала я, забыв о пальтишке, которое сняла да так и не повесила.

Мать заметила наше недоумение, несильно, но настойчиво отстранила Леньку, склонившегося над изуродованным фонарем, взяла и вынесла его в сенки.

Обедали молча, и стоило только отцу пошевелиться на печке или глубоко вздохнуть, мы, как по команде, поворачивались в его сторону.

После обеда мать собралась к Серафиму в аптеку, наказала Леньке наносить воды в баню, а мне, когда вымою посуду, выгладить ребячье бельишко.

Только мать успела выйти за порог, Ленька прилип к окну, обледенелому снизу, проследил взглядом, когда она скрылась за углом — тут же принес из сенок фонарь.

Желтое стекло уцелело, а от красного и зеленого торчали в пазах острые осколки. Махонькие стеклышки застряли в горелке лампы, в уголках, а расплескавшийся керосин так и не высыхал, так и вонял сильно и угарно.

Прибежала Галка — она училась во второй смене — и рассказала нам о случившемся — при ней отец с дежурства пришел, при ней рассказывал, как ночью отбивал бабу у одного одуревшего спьяну мужика.

— Иду, говорит, потихоньку — гололед, паровозы буксуют, думаю, как с вагонами управляться стану. И токо подошел к тупику — выскакивает из переулка баба и орет, чтоб помогли. А за нею мужик гонится, с топором, без шапки… Папка и перегородил ему дорогу, чтоб баба убежать успела. Тот на папку: «Ты чего, кричит, такой-сякой, не в свое дело суешься?» И замахнулся уж было на него, да папка не растерялся, бах ему фонарем, бах еще раз!.. Тот отлетел, матерится, но больше не наскакивает… А тут еще, как нарочно, смена тяжелая выдалась… пришел папка с работы усталый. — Галка перевела дух, сочувственно и с гордостью поглядела на печь, где спал отец, и шепотом продолжала: — Фонарь в сенках оставил, маму это сразу уди: вило. «Фонарь-то, спрашивает, у тебя где? Потерял, что ли?» — «Пошто потерял? В сенках вон…»

Мама ничего больше расспрашивать не стала, начала собирать на стол.

Папка разделся, умылся, не увидев поблизости сухих валенок, поднялся на припечек, потянулся за ними, да оступился, ударился и разбил губу. Здорово разбил, крови сколько вытекло. Мама испугалась, давай полотенце мочить холодной водой да прикладывать ему на лицо.

Мы слушали Галку, посматривали на печь, жалели отца и гордились им. Другой бы струсил, а папка, такой вроде тихий да смирный, а тут не растерялся… Вот, оказывается, еще какой он!..

Губа у отца зажила, но маленький шрам так и остался белым серпиком.

Однажды отец пообещал купить мне галоши. Мать поддержала:

— Вот в школу пойдет — и купим.

Я и без того не могла дождаться этого дня, старшим завидовала. Уж очень мне хотелось учительницей стать.

— На что ей галоши? — ввязался в разговор Антон. — Ботинки починили — и ладно. Мала еще…

Я от обиды забралась тогда на печку, на отцовскую постель, и заплакала. Но меня никто не искал, никто не успокаивал, я поревела да и покинула свое убежище.

Галоши мне все равно купили, черненькие, блестящие. Ходить в них пока еще не разрешали — сухо, и я заворачивала галоши в тряпицу, на ночь клала в изголовье и нарочно шевелилась, чтобы слышать, как они поскрипывают и как от них незнакомо и очень приятно пахнет.

Однажды утром проснулись мы, глядим в окно — снежок выпал. Красота! Соскочила я, быстро собралась и отправилась в школу в новеньких галошах, даже завтракать не стала. Иду, шагаю по снегу, а на нем следы остаются в клеточку. Я думаю: все узнают, что тут я шла, что это мои новенькие галошки такие узоры на снегу оставили.

Только не повезло мне с этими галошами.

В школе на большой перемене все выбежали в коридор. И я выбежала. Придумали игру: кто дальше скинет с ноги галошу или ботинок. Вот и моя очередь настала. Сердце замирает, радуется и пугается, не потерялась бы моя галоша. Утвердилась я на одной ноге, другую отвела назад и с размаху запустила.

Недалеко моя галоша улетела, в уборщицу попала. Та заругалась, подняла галошу, спросила: «Чья?» — и унесла в учительскую.

Сердце мое так и упало. Сижу на уроке, молчу, почти не слышу, что учительница говорит, про галошу думаю. После уроков учительница отдала мне галошу, но сказала, чтобы завтра я пришла с матерью. Услышала я это и онемела: ведь даже из-за братьев мать в школу не вызывали…

Уж не так радостно поскрипывали да бежали мои галошки домой. Матери дома не было — отлегло немного. Скоро отец с работы пришел. Мать вернулась из магазина. Стали обедать.

И только я есть принялась, мать и начала. Она, оказывается, встретила нашу учительницу на улице, и та ей все рассказала.

Отец ничего не сказал, лишь наклонил голову и не то тихо улыбался, не то вздыхал.

Ливень после засухи

По одну сторону нашего дома была ограда, просторная, всегда прибранная. В глубине ограды — навес. Рядом с навесом, в стайке, жила корова.

Посередине огорода протекал ручей, быстрый и холодный. На той половине огорода, что примыкала к дому, мать сеяла морковь, садила огурцы, репу, лук и другие овощи. Ровные, неширокие гряды тянулись до самой бани, приютившейся возле ручья, в конце огорода.

По другую сторону ключа, за черемухами и тополями, садили картошку.

Ручей в огороде — это, конечно, очень хорошо и удобно. Из него мы брали воду на поливку, на мытье и на стирку. Весной ручей разливался широко. Из воды то тут, то там дыбились снежные пирамиды — остатки сугробов. Как