Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Она постоянно и охотно возилась с малышами — Нинкой и Васюткой. Если задавали в школе выучить наизусть стихотворение, Галка брала Васютку на колени, Нинку усаживала рядышком и заставляла их повторять за собой; Нинке больше нравилось слушать сказки, а Васютка охотно повторял за Галкой стихи и в четыре года много их знал на память.

Придут соседки, засидятся, и мать скажет:

— Где-то у нас Васютка? Хоть бы стихотворение рассказал…

И он тут же выйдет на середину комнаты, поддернет штанишки, руки по швам сделает и начинает рассказывать:

— Кистянские дети, стифатваление Никьясова.

Если в это время Ленька дома, то непременно скажет, будто кто его за язык дернет:

— Вася! Ты же неправильно говоришь!

Васютка посмотрит на него серьезно и ответит:

— Я все пьявийна гаваю, тойка не выговаиваю!

Мать у нас была добрая, сдержанная, мы ее очень любили. Держала она нас в меру строго, многое прощала, но терпеть не могла, если мы слонялись из угла в угол без дела, если у кого оборвалась пуговица, проносилась ли пятка либо рукав на локте порван. Сама она всегда была опрятной и всегда занята.

Все она делала ловко, ничего не проливала, не роняла. Если кроила ребятам рубахи или нам платья, то расчерчивала и резала материал уверенно, а после терпеливо показывала нам с Ольгой, как заделывать обшлага на рукавах, как петли метать.

У других ребята ластятся к матери, льнут. У нас такого не было. Если мать и присаживалась ненадолго — ноги уставали, то тут же брала в руки вязку или упочинку.

Хотя отец один работал и денег лишних не было, мать отпускала нас в кино. Соседки, бывало, скажут:

— Архиповна, чего ребят-то балуешь? До кино ли при такой-то нужде?

Мать не рассердится, а спокойно ответит:

— Нужда нуждой, а все ходят. Нашим тоже охота. Ведь и для развития надо…

Отец работал составителем поездов. Прежде их просто сцепщиками называли. Работа у отца тяжелая и опасная, особенно в зимнее время, когда колеса от стужи еле крутились, стрелки в стылом тумане были чуть различимы, форкопы кидать тяжело. Промасленные рукавицы не удерживали тепло, руки в них коченели еще пуще, а без них ни к чему не притронешься.

Большой палец на правой руке отец рассек на покосе литовкой. Прошло время. Зажил палец, только сгибаться перестал, смешно оттопыривался и мерз быстрее других. Мать обшила напалок рукавицы изнутри меховым лоскутом.

Придет отец утром после ночной смены: кончик его большого с горбинкой носа озноблен, брюшки пальцев у рук, — тоже. Шагнет отец в избу, впустит клубы густого холодного тумана, постоит с минуту, поставит в угол фонарь, похожий от куржака на большую елочную игрушку, и начнет с трудом, медленно развязывать и снимать башлык, шапку-ушанку. Затем снимет полушубок, огладит усы. Заметив перед собой сухие теплые валенки, подставленные кем-нибудь из нас, тяжело опустится на табуретку и одним только взглядом попросит того, кто поблизости, пособить снять стылые валенки.

Мы кинемся к отцу, и не по одному, а сразу двое, а то и трое — нас же много! — тянем валенок, хохочем, а то и подеремся. Отец посмотрит на нас тепло, устало и скажет:

— Ну, ладом же надо. Вот та-ак.

Переобувшись, отец умывался, шумно сморкаясь, и садился за стол. А на столе уже двухлитровая кринка молока с порыжевшими от печного жара краями. Молоко холодное, топленое, с затвердевшей золотистой корочкой, да каравай хлеба, только что вынутый из печи, круглый, мягкий, пахучий. Мать приноравливалась испечь хлеб к приходу отца, знала, пуще пирогов он любит горячий, мягкий хлеб.

Отец оглаживал усы, ногтем большого, несгибающегося пальца протыкал хлеб сначала вдоль, потом поперек. Похрустывала под его пальцем корочка. Затем отец бережно брал каравай в руки, разламывал его по этому пунктиру на четыре части и клал перед собой. Неторопливо наливал в кружку молока и принимался есть.

Съест отец весь каравай до крошечки и молоко все выпьет. Тут же, не выходя из-за стола, свернет цигарку, покурит уже сомлело, спокойно и отправится на печку спать.

Мучительно тянулось время, пока отец отдыхал после ночной смены, мать строго-настрого наказывала, чтобы никого не слышно было. Мы все это понимали, разговаривали только шепотом, рисовали, стругали, беспрестанно шикали друг на дружку и все поглядывали на печь: скоро ли отец выспится?

Он просыпался часа через четыре, и мы сразу оживали.

Игры у нас в основном были железнодорожные: в составителей и машинистов, в кондукторов и проводников. Играли шумно, содомно. Иной раз расходились до того, что мать на секунду хваталась за голову, закрывала глаза, а после брала полотенце и охаживала им тех, кто постарше, в назидание младшим. Если же по ходу игры у нас случались крушения, мать бранилась и тут же находила всем дело: раз, говорит, не умеете играть, то пособляйте по дому.

Отец, немного отдохнув после дежурства, закуривал, усаживался на седуху возле окна — на свое обычное место — и, если дело было зимою, подшивал валенки. Когда мы так расходились, что от шума уже плохо слышали друг дружку, он взглядом говорил, что угомониться бы маленько надо. Но если дело доходило до полотенца, отец откладывал неподшитый валенок и несердито, но укоризненно говорил: «Да велик ли ум-то у них? Ну, поиграют, пошумят да и перестанут», — и принимался свертывать цигарку с ученическую ручку величиной, только раза в три толще. Закуривал и брался за отложенный валенок.

Отец курит, попыхивает, табак-самосад пощелкивает, искрами сорит. Прогорит цигарка в семи, а то и в десяти местах и сделается похожей на флейту. Отец одну цигарку докурит, немного погодя другую свертывать принимается. Подол рубахи у него всегда был в дырочках от табачных искр, и мать — не понимали мы, в шутку или всерьез, — обещала заказать отцу рубаху на заводе, железную.

Улица наша зимой напоминала длинный, казалось, бесконечный снежный коридор. По обочинам железнодорожной линии вырастали высокие снежные наметы. Они тянулись беспрерывной грядой и вместе с линией уходили вдаль. У подножия железнодорожной насыпи в глубине отсверкивала полозновицей неширокая езжалая дорога. От нее к каждому двору, пробиваясь в глубоком снегу, отходили узкие, как траншеи, прогребенные тропинки. Дома заносило снегом по самые окна, а иные — и того выше. Снег рыхлыми папахами лежал на крышах, ватой свисал над карнизами, от чего дома делались ниже, приземистей, подслеповато выглядывая на серую от копоти железнодорожную насыпь.

На улице мороз. На станции сипло кричат паровозы, на заводе машины гулко ухают,