Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Задумалась моя гостья, светло попечалилась и поведала давнюю, но не забытую историю о цветущих маках.

— Я выросла у бабушки в Замоскворечье, в старом доме, — повела она рассказ. — Бабушка работала на фабрике, расписывала фарфоровую и эмалированную посуду. Она хорошо рисовала цветы. Когда вышла на пенсию, прирабатывала дома, разрисовывала ляписом наволочки, подшторники, даже скатерти. И меня приучала к рисованию — покупала цветные карандаши, краски, тоненькие альбомы для рисования — чтоб я тоже занималась.

И я рисовала. Маки. Почему-то всегда только маки! «И дошла в своем рисовании до такого совершенства, — рассказывала бабушка своим подругам, которые к нам часто заходили, — что лучше рисовать уж невозможно». И сама я помню, что далее тонюсенькие, как волоски, прожилочки на маковых лепестках выводила, каждую тычинку вокруг зарождающейся маковки, каждую ворсинку на бледно-зеленом стебельке…

Бабушкины подруги хвалили меня, просили нарисовать им такие же красивые, как живые, маки — на память. И, получив рисунок, прибивали у себя над комодом, над столом или кроватью, некоторые даже в рамки вставляли, а мне за это дарили новые карандаши или краски.

А я все рисовала, все рисовала…

После седьмого класса бабушка отпустила меня на юг, со знакомой девочкой, к ее родным. Мы с нею купались в море, загорали, гуляли по набережной, смотрели на огромные морские пароходы. Однажды мы с нею поднялись высоко в горы. А там!..

Там цвели дикие маки!

Я, не помня себя от радости, бросилась их рвать. Вся исцарапалась, платье перепачкала, зато цветов нарвала целую охапку! Потом, не разбирая дороги, мы мчались вниз, домой.

Тетя, увидев меня с огромным букетом диких маков, вскрикнула, попятилась и стала отмахиваться руками:

— Брось! Брось сейчас же! — Голос ее срывался, губы брезгливо кривились, в глазах был ужас.

Я не могла понять, что произошло, но вид и поведение тети так меня напугали, что я поспешно бросила цветы, посмотрела на рассыпавшийся букет, на руки, понюхала их — и от дурного запаха меня начало тошнить. А тетя все твердила:

— Брось! Брось сейчас же! Они ядовитые…

Прошло какое-то время, тетя успокоилась, заставила меня тщательно, с мылом вымыть руки, переодеться и стала кормить нас ужином.

Запах горных маков преследовал меня весь вечер, всю ночь. Стоило мне закрыть глаза, как ворох цветов тут же являлся передо мною, оживал… Ядовито-зеленые стебли начинали шевелиться, извиваться, корчиться, подминая под себя сникшие, изуродованные цветы, расползаться по сторонам… Я вскрикивала, забивалась в угол кровати, тянула к подбородку одеяло.

Тетя несколько раз ночью заходила к нам в спальню, щупала мой лоб, заставляла пить лекарство, укрывала и удалялась.

На другой день мы уехали.

Долгое время я не могла и смотреть на маки, даже на те, которые цветут в огородах и палисадниках. Потом забылось. И вот теперь, когда я сама стала художницей, мне вдруг захотелось нарисовать цветущий мак, нарисовать не абстрактно, не по-современному, а как я рисовала в детстве… Но вот боюсь, что так уже не сумею, — вздохнула моя гостья. — Нарисую совсем-совсем по-другому… Вот и думаю: если увижу цветущий мак в огороде, на корню… присяду перед ним и буду долго-долго рассматривать его и запоминать. И тогда, может быть, возвращу милую пору моего детства… хотя бы в рисунке…

— Может быть…

ПОВЕСТИ

В мире так много родственных душ одиноко блуждают.

                                                    — Говорю о разлуке.

В солнечном море весны дети шумно играют.

                                                    — Говорю о любви.

А иные скрипят костылями, молча судьбу вспоминают.

                                                    — Нет слов у меня.

Д. Улзытуев

Отец

Отчий дом

Детство мое прошло в уральском рабочем городке, приютившемся среди гор. В нем день и ночь чадила угольной пылью станция и так дымили заводские трубы, что перед ненастной погодой все вокруг тонуло в мутном тумане.

Единственная прямая улица с булыжной мостовой считалась центральной, где было много двухэтажных домов, и жили в них люди интеллигентные: учителя, врачи, продавцы и начальники — к ним мы относили тех, кто ходил на работу в чистой одежде и с портфелями.

Наша улица называлась Линейной и тянулась вдоль железнодорожной линии, от станции до оврагов. Здесь в ряд стояли одноэтажные деревянные дома с железными и тесовыми крышами, народ жил трудовой, спокойный, жил по-соседски уважительно и дружно.

Весной и осенью — в распутье — все движение, вся жизнь сосредоточивались на Центральной улице да на железнодорожной линии: на других улочках из-за грязи ни проехать, ни пройти было невозможно.

Однако самая знаменитая улица в городе была, пожалуй, Коммунальная. На ней сплошь стояли бараки, новые и старые, уже покосившиеся и по окна вросшие в землю. Бараки эти почему-то назывались домами жилкооперации. Из-за них и улицу чаще называли Жилкооперацией. Говорили, например: «В Жилкооперацию нынче мануфактуру привезли», или: «Из Жилкооперации бабы сказывали…», или еще: «На Жилкооперации пожар случился…»

Наш дом стоял в низине, двумя окнами выходил на линию и двумя в огород. Внутри он разделен на комнату и кухню. В кухне с потемок до потемок хозяйничала мать: хлопотала у печи, громыхала ухватами и чугунами, варила семье обед, готовила пойло корове, стирала. Находились на кухне дела и для нас: мы толкли вареную картошку курам, мыли посуду, носили воду, щепали лучину, цедили квас, чистили медный самовар.

В комнате в простенке меж окон, выходивших к линии, стоял большой стол. Над ним висело старое зеркало. Угол внизу зеркала выбит, от него наискосок бежала трещина, как молния, сначала прямая и широкая, потом ломалась, тоньшала и уже чуть заметным волоском обрывалась, не достигнув верхнего угла. Когда мы ссорились между собой, то в первую очередь непременно делили это зеркало пополам, по трещине, и с боями отстаивали «свою» половину. Дело доходило до того, что мы гамозом взбирались на стол, большой и шаткий, с проносившейся на углах клеенкой, хватались за зеркало, толкали друг дружку.

Однажды бой за зеркало разгорелся особенно жаркий. Галка, ухватившись за угол рамки, с такой силой рванула его на себя, что чуть не упала со стола. Гвоздь из стены вырвался и повис на пеньковом шнурке. Мы оцепенели, но зеркало из рук не выпускали. Гвоздь раскачивался на шнурке, и в разом наступившей тишине было слышно, как он позвякивал о зеркальное стекло.

Выскочила из кухни мать. Галка захныкала, мы, прислонив зеркало к стене, начали сползать со стола. Мать поглядела укоризненно на каждого, с