Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

И вот я в Эрмитаже!

Величественный дворец восхитил меня и подавил своей грандиозностью. Слов нет, как все там прекрасно и интересно, только множество возведенных для реставрационных работ лесов мешали смотреть, мешали ходить. Когда я узнала, что в Эрмитаже более тысячи залов, решила для себя — осмотреть часть, но не спеша, внимательно.

Больше других, из увиденных мною, понравился «Малахитовый зал», может, потому, что я впервые видела малахит в таком количестве и в таких разнообразных формах: причудливые вазы, столики, канделябры, и мне даже показалось, что я ощутила живое тепло этого камня.

С чувством восторга и недоумения я смотрела на «Кающуюся Магдалину», высеченную из белого мрамора.

Сидит молодая и очень красивая женщина. Волосы растрепаны, одежды с плеч спустились. Глаза, полные слез, обращены к небу, а руки бессильно упали на колени… Так тонко, так удивительно четко и точно высечено! До слезинок! Кажется, если бы заусеницы были на ее тонких пальчиках, то и они были бы видны!..

А у ног лежит череп!

Не знаю, на кого какое впечатление производил и производит этот череп, лежащий у ног прекрасной женщины-мученицы. Меня при виде его покоробило, и холод пошел под кожей… Я обошла статую несколько раз. Очень хороша! Очень! Но при чем тут череп? Что за легенда связана с этой девой? Я не знаю и, что странно, не стараюсь, не хочу знать. Так и живет во мне загадкой эта «Кающаяся Магдалина», с черепом у ног…

Прошла через зал скульптур, где выставлены работы современного скульптора — так называемая абстрактная форма изложения. Кроме раздражительного недоумения я ничего не испытала, глядя на те скульптуры.

Обрубок тела, отлитый из темной бронзы, без головы, без рук, без ног, зато виден признак пола. У этого обрубка разворочена, грудь и видно красное сердце. «Сердце Данко», — так следует понимать. И тут же мысленно возникает прекрасная «Кающаяся Магдалина». У нее не обнажено сердце, но чувствуешь, прямо ощущаешь, как ему, переполненному любовью и страданием, тесно в груди… Рядом стоял вообще немыслимый кусок металла, расплющенный во все стороны… «Освобожденная энергия» называется. «Неужели и это тоже искусство?» — думала я, покидая зал.

Была пора белых ночей. Мы с приятельницей гуляли по ночному городу, ждали развода мостов. Белые ночи — это очарование, и, наверное, именно в такие ночи рождается прекрасная музыка и высокая поэзия! Меня удивило, что ленинградцы, особенно молодежь, всю ночь гуляют по обеим сторонам Невы, будто не им завтра на работу и на учебу! И это каждую белую ночь! А они продолжаются без малого месяц! Ходят с гитарами, с транзисторами, поют, обнимаются, целуются. Буквально рядом с нами молодая парочка с чувством выясняла отношения… А передо мною отчего-то опять возник образ «Кающейся Магдалины», молодой, очень красивой… Глаза полны слез, подняты к небу, руки бессильно уронены на колени, а у ног — череп…

Кричали чайки, плескались волны, мигали светофоры, шуршали и громыхали машины. Шумно на земле, и только небо, светлое, мерцающее, но удивительно спокойное, напоминало, что все-таки на земле ночь.

Мы постояли у Дворцового моста, полюбовались Невой — она до дна прошита золотисто-трепетными дорожками. Подождали океанских, больших кораблей, но они так и не явились. Вместо них приглушенно пыхтели, проплывая мимо, огромные баржи-самоходки и казавшиеся рядом с ними игрушечно-несерьезными катерки.

Жизнь идет. Люди рождаются и умирают, любят и ненавидят, радуются и печалятся, а прекрасная «Кающаяся Магдалина» будет вечно молить прощенья у всевышнего, обратив к небу полные слез глаза. А может, и оплакивать павших на поле брани и молить, чтоб был вечный мир на земле…

Такое краткое видение

Осень на Урале — самая прекрасная пора! Редко-редко, даже трудно вспомнить, когда она была беспросветно-слякотная, гнетуще-бесконечная. Если в сентябре заморосят дожди, забродят беспроглядные туманы, когда протянешь руку — ладонь вспотеет и озябнет, а по телу вроде как сырая изморозь пойдет, то в октябре непременно разольется солнечная благодать на леса и горы, все вокруг оживет, засияет, сникшая было листва воспрянет, стряхнет с себя предзимнюю сонливость. И зажурчат сильнее речушки, набухнут темные лаковые почки на вербах, и не заметишь, как проклюнутся из них, будто в вешнюю пору, светленькие мохнатые пупырышки. Бывает, и купава, собравшись с силами, снова зацветет, засветится желтыми, некрупными уже головками; в теплых сырых низинах заголубеют незабудки с ярко-оранжевыми точечками в середке почти синих крохотных лепестков. В сосняках снова настоится почти летнее тепло, стволы на закате дня сделаются медными, а зелень потемнеет, уплотнится. По еловым опушкам высыплют маслята и двинутся плотным рябоватым строем вверх по пням крепкие осенние опенки.

День клонился к вечеру. Я не заметила, как отдалилась от компании, шурша редким еще листом, кружила по полянкам, жевала сладко-кислую красную смородину, рясные веточки бросала в корзину. А в ней уж чего только не было! Тяжелые кисти красно-бурой крупной рябины с ярко-зелеными листьями; черемуховые бордовые кисточки с черными блестящими ягодами; отпотевшие волнушки и шершавые черные грузди, сыроежки и опята, и еще много-много чего.

Покричала я своих спутников, подождала, умылась в ручейке и решила выходить из лесу на мироновский покос, куда, наверное, уже вышла компания и отдыхает да меня дожидается.

На просторном холмистом покосе никого не было, лишь легкий ветерок с осенним шорохом перебирал листву на кустарниках и деревьях да журчал в низине ручей.

Вдали виднелись крыши деревенских изб, доносился заливистый лай собачонки и, как большие, колеблющиеся одуванчики, невесомо колыхались прозрачные дымки над топившимися банями.

Там, где начинался пологий и ровный склон горы, стояли две березы, высокие, развесистые на приволье, с не тронутым еще инеем листом.

Я не дошла до них, остановилась в неописуемом изумлении: на чистом, почти бесцветном осеннем небе четко пропечатались розовые кроны берез!

Розовые кроны! Ослепительно белые стволы!

Я стояла, завороженная этим дивным волшебством природы! Еще недавно подувавший легкий ветерок совсем унялся. Деревья, как прекрасные изваяния, замерли, ни один листочек на них не шевелился, пленочки-ветреницы приникли к родным стволам, кроны струили розовый свет, а стройные стволы слепили белизной!

Я боялась пошевелиться, переступить или на секунду отвести взгляд от сказочно прекрасных берез.

Мир и тишина вокруг. Я переживала трепетное счастье от видения и сожалела, что не видят это дивное состояние двух русских берез на закате осеннего дня художники, коим подвластны цвета, коих посещает то особое вдохновение, способное остановить, запечатлеть и сохранить на века это краткое и изумительное видение!

Однажды мне довелось