Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

такая на нем светлая безмятежность, и такая она неправдоподобно красивая, что было трудно отвести взгляд. Светлое пальто с таким же белым и пушистым, как шапочка, воротником красиво облегало стройную фигуру. Руки с тоненькими длинными пальцами бережно и надежно держали ребенка, завернутого в бледно-голубое одеяло, из-под которого виднелась простынка, отороченная кружевом.

Я залюбовалась молодой женщиной, этой юной русской мадонной.

Подошел поезд. В вагоне я снова нашла ее взглядом и неожиданно рядом с нею заметила другую женщину с ребенком. Эта была в узких отлинявших джинсах, в немыслимой куртке, из-под вязаной пестрой шапки беспорядочно высовывались коротко стриженные волосы, губы ярко накрашены, глаза густо обведены черным, и зеленоватые тени утяжеляли веки. Она беспокойно озиралась по сторонам, кого-то искала взглядом, надеялась увидеть; мальчика лет трех держала на коленях и то шлепала его по руке, если он тянулся к распечатанной пачке «Космоса», торчавшей из кармана ее куртки, как к игрушке, то сердитым шепотом говорила ему: «Да сиди ты!»

А эта чуть-чуть, одними только пальчиками похлопывала по одеялку и все с той же спокойной радостью в глазах смотрела перед собой, не вглядываясь в людей, а губы слегка подрагивали, готовые к улыбке.

Я отчего-то опечалилась за ту, в джинсах, с мальчиком на коленях, представила, как, наверное, однажды она с радостным изумлением поняла, что станет матерью, а может, ждала этого и готовилась. А потом — первый толчок в бок, еще робкий, неуверенный, едва ощутимый — и с этого дня она постоянно и терпеливо ждала его, тревожилась затянувшимся спокойствием, а почувствовав биение зародившейся жизни, замирала в нежной радости, вся сосредоточившись только на этом.

Представилось, как день ото дня она делалась спокойней, в походке и в движениях — осторожность и плавность, одежды свободней… Как застенчиво и счастливо улыбалась оттого, что ей уступают место, оказывают внимание. И за все это, за любовь и ласку, она скоро подарит миру человека, в муках произведя его на свет.

Женщины-матери могут понять то состояние, которое и словами-то невозможно передать, тот момент, когда молодая мать впервые будет кормить свое дитя грудью. Теплое материнское молоко, способное малюсенькое, беспомощное существо насытить, наделить силой и здоровьем на всю жизнь, начавшее копиться, наверное, с того самого момента, когда это существо только-только зародилось, стронулось, заструилось по жилочкам, и когда запричмокивал малюсенький ротик, сжимая сосок десенками, — заструилось сильнее, не прерывая ток свой, чтобы насытился маленький человек, окреп, легче перенес бы, как сейчас принято выражаться по-научному, адаптацию в этом неспокойном мире, вдыхая загазованный воздух, засыпая под грохот современной техники, в синтетической рубашечке и ползунках… И, наверное, всякий раз потом, кормя ребенка грудью, она переживала трепетно-сладостное состояние своего нутра, переживая глубокое удовлетворение от сознания, что она — мать, что она кормит дитя своим целительным молоком, что через него она передаст ребенку доброту, силу, нежность и здоровье. Я даже представила, как, накормив ребенка, она осторожно уложит его в кроватке, такого тепленького, такого родного, ласково осмотрит и распрямится, глубоко, успокоенно вздохнет и, затенив свет, возьмется за отложенные на вечер дела…

И конечно же, если бы не пачка сигарет, торчавшая из кармана ее куртки, у меня не возникла бы мысль, что она может курить, может быть грубой или несправедливой… Это же мать!

И все-таки что-то царапнуло по сердцу. За ту, в пушистой белой шапочке, было спокойно — у нее светло на душе. А за эту — тревожно и боязно: не поколебалось ли в ней чувство материнства в самой первозданной сути его — и она растворилась, обезличилась в людском потоке, добровольно одевшись в эту «униформу» — джинсы и куртку…

Я постаралась отвлечься от раздумий, начала незаметно наблюдать за пассажирами. И тут отметила, что, оказывается, не я одна выделила радостным вниманием молодую мать в белой шапочке. Пожилые женщины смотрели на нее ласково, с притухшей уже, спокойной печалью по своей молодости — у них уже все позади, все в памяти. Они смотрели на нее, как на ангела во плоти. Молодые женщины и девицы посматривали в ее сторону с удивлением и плохо скрытой завистью, другие — скептически, с ужимками — подумаешь, допотопная фифочка! Однако сами принимались приводить в порядок небрежные прически, поправлять шапки, одежду.

А мужчины, кажется, все без исключения, пожилые и молодые, смотрели на величественно-женственную молодую мать с радостным восхищением и вроде бы вовсе не замечали ту, в джинсах, — она привычная, таких много.

А я все переводила взгляд с одной на другую и все старалась понять: почему они, живущие в одно время, почти одного возраста, такие разные в облике и поведении? Ведь материнство — это, наверное, единственное и ни с чем не сравнимое состояние женщины, которое создает единый образ — образ матери…

Вспомнился рассказ о молоденькой учительнице, которая непослушному ученику велела прийти в школу с мамой. И она явилась, только учительница не смогла определить, кто это — папа или мама? Сказала о плохом поведении сына и распрощалась. Но мальчик продолжал нарушать дисциплину в классе, тогда она велела ему прийти с папой — та же история, и учительница решила вызвать его родителей вместе. И когда они пришли, она, сильно смущаясь, спросила: «Кто из вас папа, а кто мама?» Если это и выдумка, то выдумка горькая.

Не знаю почему, но вышла я из вагона вслед за матерью с ребенком на руках, прошла к эскалатору, остановилась ступенькой ниже, и мы двинулись вверх. Внутренне успокоившись, что мать с ребенком утвердилась на подрагивающей лестнице-чудеснице, посмотрела на встречь идущую и поразилась: люди, двигающиеся навстречу, будто по команде «равнение налево!» поворачивали головы в сторону молодой матери в белой пушистой шапочке, устремлялись на нее завороженным взглядом и с сожалением, что так быстро проходит она мимо, провожали ее, такую светлую, такую непорочно-чистую русскую мадонну…

Кающаяся Магдалина

Впервые в Ленинграде я побывала спустя многие годы после войны.

Поезд прибывал днем. На такси, чтоб не тратить время на поиски нужного адреса в незнакомом городе, я довольно быстро добралась до приятельницы. Мы наскоро пообедали, и она отправилась по делам, а я — знакомиться с городом, о котором мечтала, пожалуй, всю сознательную жизнь.

Огромный, пасмурный, дышащий историей, предстал он передо мною робкой и счастливой провинциалкой.

Я побывала в домике Петра Первого и в Исаакиевском соборе, в Петергофе и в музее Пушкина на Мойке. Для разрядки — уж слишком велико и ошеломляюще было впечатление от всего мною увиденного — я решила сходить в зоопарк и, наверное, с час простояла у площадки молодняка и от души смеялась, наблюдая драку медвежат