Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

мускулом, следила за человеком. А щенята ворочались, шевелились, переваливались, карабкались друг на дружку и все тянули, тянули пустые, розовые соски. В другое время, в другом месте Федор присел бы на корточки и смотрел, смотрел на эту шевелящуюся кучу-малу, потискал бы которого, погладил по пуховой шерстке, за малюсенькие лепестки ушей подергал бы… Но в этот момент он, как и сама… многодетная мать, тоже был предельно напряжен, осторожен и мучительно обдумывал свои дальнейшие действия.

Чуть утянув руку в рукав телогрейки, настолько, что открытыми остались только пальцы, он положил, даже не положил, а подкинул поближе к морде собаки пластик колбасы. Она никак не среагировала, даже не взглянула на пищу. Тогда двумя пальцами Федор дотянулся и положил почти у самого ее носа кусочек сахару, который моментально, прямо на глазах стал голубеть, сереть, вбирая в себя влагу, и скоро утратил форму, сделался светленькой песочной грудкой. Она осталась нетронутой. А взгляд собаки между тем все больше наливался злобой, делался пронзительней, напряженней и острее, казалось, в нем, в этом взгляде, вместилось теперь все: сила, страх, злоба, гнев, непримиримость, звериная, смертельная хватка. Во взгляде человека были лишь мольба, жалость, страх и надежда.

Когда Федор решился положить еду перед самым носом собаки, она молниеносно взвилась передними лапами в перепутанной траве, схватила, сжала его руку…

Федор онемел, не успел отдернуть руку, отскочить, не повалился назад и даже не вскрикнул, а замер в шоке и только чуть позже остро почувствовал, как ознобный холод подкатил к сердцу и начал разливаться в животе. И еще он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, не от боли, а от убийственно жуткого страха перед тем, что может произойти в следующее мгновение… Немного оправившись от испуга, Федор встретился глазами с собакой, посмотрел, покусал губы, оглянулся на щенят и снова уставился на нее. Собака пока несильно вдавила устрашающе острые клыки в его руку, и только взгляд ее делался все тяжелее, шерсть дыбилась все больше, и казалось, шевелилась и наполнялась злобой теперь уж сама по себе…

— Ну, что ты… что ты… Я ж к тебе по-доброму, а ты… Ведь собака друг человеку… — Федор, смежив ненадолго глаза, решил про себя: «будь, что будет», опустился на колено и другой рукой, превозмогая в себе жуть, дотронулся до загривка собаки. — Чего на меня-то злишься? Чего сердишься?.. Смотри-ка, от злости шерсть уж дымится… Успокойся… ну, успокойся… ты — друг человеку, значит, и он…

Собака не выпускала из пасти руку Федора, но шерсть на загривке начала опадать. Она опять шевельнула треугольничками бровей с редкими и длинными черными волосками, переступила, порычала.

Федор услышал позади себя приближающийся тихий говор — подходили девчата. Собака тут же напряглась, снова зашевелилась на загривке шерсть, она оскалила зубы и сильнее давнула руку. Федор негромко, но строго, властно, не поворачивая головы, велел всем уходить, а сам продолжал, то чуть касаясь, то доверчивей, ласковей, гладить собаку, а уж не только по шее, а и по спине, и по впалым бокам.

— Чего тебя угораздило здесь ощениться? Нашла место… Зачем явилась-то сюда? От хозяина отстала, потерялась, или… прощай любовь?.. Как же ты здесь-то? В сырости, на ветру, на холоду… И породы какой — неизвестно… И как звать? Что же теперь делать-то, а? Ну, ладно, хватит рычать-то. Я ведь не враг, я ведь человек… Я добра хочу… Только сама видишь-понимаешь, помочь не знаю чем. А нам еще работать. Куда я с тобой-то?.. Девок кликнуть, сказать — они мигом щенят твоих расхватают, с радостью. Только тебе-то от этого какая радость? Легче разве будет? Не-ет, собака, нет, надо что-то придумать…

Собака неожиданно выпустила руку, широким, синеватым языком лизнула себя в бок, устало и облегченно вытянулась, опять так же — спиной к столбу, тихо проскулила, приподняв голову, поглядела на щенят, на человека, понюхала колбасу, взяла кусок и, не пожевав, трудно проглотила.

— Вот и давно бы так… Давно бы надо… Молока, жалко, нет. Ну да ничего. Ночь — как-нибудь, а завтра… завтра я вас определю путем, будь спокойна. Погибнуть не дам, в речку не скидаю… Только ночи-то теперь длинные, сыро, холодно…

Федор впробеги ринулся к девчатам, кивнул им одобрительно, мол, молодцы, мужики.

— Я вот только укрою эту самую семерку великолепную — от дождя, да от дурного глаза — пусть тут останутся, пусть ночуют, а я за ночь-то чего-нито придумаю, найду выход из положения… — выбрал мешок посуше да почище, и снова к собаке.

Домой Федор вернулся поздним вечером. Сначала направился в гараж, но главного механика не оказалось. Федор к нему на квартиру; так, мол, и так, до зарезу надо ему завтра пораньше на поле попасть… Пока расспросы, то да се, пока прикидывали, кого послать, чтоб по пути, затянулось время, но дело кончилось нормально, и Федор, выйдя от механика, направился к шоферу, с которым утром поедет, — уговориться для верности, где ждать, во сколько? Хотел было поделиться своей заботой, да передумал, у колонки смыл с сапог грязь и пошел домой.

Ночью, как только закроет глаза, так сразу и встанет перед ним вся картина встречи с… другом человека. Глаза в глаза… А щенки-то мохнатые, пузатенькие, несмышленые такие колобки… есть хотят, пустые материны соски тянут, жить, значит, желают… Предполагал Федор, как сложит их завтра в корзину, которую уже затолкал в просторный мешок, разыскал старый ремень, чтоб вместо поводка приспособить. Пытался представить: как, откуда она притащилась на то картофельное поле, как в мучительных судорогах опросталась щенятами, не двумя, не тремя, а семеркой!.. Чья же она? Хозяин, поди, тоже горюет, ломает голову — где искать, у кого спрашивать?.. Ну, утро вечера мудренее…

Федор выскочил из машины и, не выбирая, где суше, напрямки двинулся к зеленому островку. Остановился, огляделся вокруг. Собаки нет. Полянка истоптана — так это он и сам мог топанину такую наделать — туда-сюда ходил, да перед ней, да вокруг… «Скорей всего хозяин нашел. Нашел и забрал», — решил Федор. Жалко. Но хорошо, если так. А жалко потому лишь, что он успел свыкнуться с мыслью, как станет выхаживать, растить щенков, а потом определит их к проверенным людям, которые давно о таких мечтают. И вырастут из них настоящие собаки. А овчарку эту, или кто она по породе, оставит у себя — пускай живет. Жена не против.

— Ну, ладно, — вздохнул Федор. — Раз так, пусть так — перетакивать не станем. Главное, что не пропала… — Федору вдруг показалось, будто кто пискнул поблизости. Он встрепенулся, прислушался и начал пристальней осматривать поляну, обошел ее, согнулся, чтоб заглянуть