Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Девчонки-подружки хвастались иногда перед Нюськой обновками, выменянными в городе на молоко да на картошку. Нюська рассматривала, хвалила покупки, но не завидовала и не упрашивала мать купить и ей что-нибудь. Часто после этого Нюська забиралась на Зяблика, распускала будто в отместку подругам уже длинные, пушистые волосы, схожие цветом с гривой Зяблика, и они мчались по сжатым, далеко простирающимся полям. В это время она чувствовала себя такой счастливой, легкой, сильной и свободной, что ни на что на, свете не променяла бы свою свободу и своего Зяблика.

Нюська подросла, окрепла и казалась взрослее своих сверстниц на селе. Глядела на дочь Федосья, и сердце ее наливалось тихой грустью оттого, что отцу не довелось увидеть свою Нюську такою.

Училась Нюська хорошо.

В седьмом классе, перед весенними каникулами, ей предложили вступить в комсомол. Все, что требовалось, Нюська выучила, и все равно оробела, когда ее вызвали в кабинет секретаря, где за столом сидели молодые и серьезные парни и девушки.

Нюська обстоятельно отвечала на вопросы. А когда ее спросили, с кем она живет, не задумываясь ответила:

— С мамой и с Зябликом.

— Кто такой Зяблик?

— Лошадь.

Все засмеялись. Нюська, закусив губу, покраснела, собралась убежать из кабинета. Но секретарь быстро и недовольно что-то заговорил, смех умолк, оборвался.

В комсомол Нюську приняли.

Как-то Федосья-с Нюськой сидели за столом, пили чай. К ним зашел председатель сельсовета. Он долго разговаривал с матерью, спрашивал про здоровье, про жизнь, выпил чаю — за компанию, а перед тем как уйти сказал:

— Нюся, в городе курсы зоотехников открываются. Поступай. Учись. Специалистом станешь. Нам нужны…

Нюська с недоумением, вроде даже с обидой посмотрела на председателя сельсовета, перевела взгляд на мать, но ничего не сказала.

Федосья в раздумье погладила ладонью треснувшую на углах клеенку, вздохнула:

— Может, и правда так сделать надо, раз советуют хорошие люди. Я пока еще проворю, ты тем временем выучишься. Надеяться-то не на кого… И нас с Зябликом тебе же докармливать…

Нюська будто очнулась, быстро повернулась к матери, увидела на столе усталые ее руки, сдвинула брови, потупилась, что-то соображая, и через минуту уже решительно ответила:

— Ладно.

Когда Нюська уезжала ненадолго, только сдать экзамены — ей не было так тяжело, как сегодня.

…На станцию Нюська с матерью приехали задолго до прихода поезда. Остановились на задах небольшого, обшитого желтыми досками вокзала. Нюська уж не раз сбегала на линию, всматривалась в даль, откуда должен был появиться поезд.

Поезда пока не было. Нюська, облегченно переведя дух, быстро возвращалась, садилась рядом с матерью и от волнения не знала, о чем говорить, опасалась, что заговорит, не сдержится и расплачется, гладила ее по плечам, в глаза заглядывала. Посидев недолго, подбегала к Зяблику, ласково трепала его седую гриву, почесывала за большим чутким ухом.

Грустно и тревожно сегодня Нюське. Она снова сбегала на перрон и, не увидев поезда, успокоенная на время, опять вернулась к матери, но не успела сесть с нею рядом, как услышала грозный шум приближающегося состава. Она растерянно посмотрела на мать, на Зяблика.

Федосья, выпростав ухо из-под шали, тоже прислушалась, встретилась взглядом с дочерью и поднялась. Она зацепила вожжи за столб станционного палисадника, подняла чемодан и замерла в ожидании.

Состав, громыхнув вагонами, остановился. Нюська взяла из рук матери чемодан, поцеловала ее в зашелушившиеся обветренные губы, оглянулась на Зяблика, подбежала к нему, на мгновение приникла к его теплой шее и быстро направилась к вагону. У подножки задержалась, подождала, когда приблизится мать, снова притиснула ее к себе, постояла так с закрытыми глазами, затем легонько ее отстранила и скрылась в вагоне.

Федосья, незаметно от людей, мелко и торопливо перекрестила дочь, смахнула с ресниц слезы и стала заглядывать в ближнее вагонное окно.

— Мама! Живите с Зябликом, ну!.. Никому не отдавай!.. Не болей!.. Я буду писать… часто… Мама, а сколько лет лошади живут?..

Федосья не успела ответить дочери, кричавшей в узкую щель открытого вагонного окна, поезд тронулся, громыхнул и пошел…

Зяблик, оторопев от такого близкого и резкого шума, натянул вожжи и, словно чувствуя что-то неладное своим добрым лошадиным сердцем, поднял вверх голову, прижал уши и заржал тоскливо, хрипло, с болью и отчаянием.

Федосья в глубоком раздумье проводила взглядом поезд, подошла к подводе, еще постояла, села на телегу, свесив ноги, и тронула вожжи.

Зяблик скосил на нее печальный глаз, всхрапнул и пошел по дороге, прочь от незнакомого, железного шума.

Нюська, забравшись в самый угол купе, засунула руки в рукава зеленого суконного жакета и какое-то время сидела неподвижно. Но тут же встрепенулась, пододвинулась к окну и уставилась в него немигающими глазами.

За окном пробегали поля и перелески — знакомые и до боли близкие угодья Нюськиного совхоза. Дальше леса пошли гуще, темнее. Иногда они неожиданно кончались, и тогда открывалась даль, а в логу, на самом дне, поблескивал водою ручей…

Перепутья

Русская мадонна

Я до сих пор вхожу в метро с трепетным волнением перед рукотворным чудом, созданным разумом и трудом человеческим. Может быть, это потому, что в Москве я бываю от случая к случаю и почти не оказываюсь в метро в часы «пик». Я чувствую себя здесь спокойно, уютно, даже торжественно как-то. Я не бегу впереди себя, как на земле, как в обычной жизни; и к поезду, и на переход не спешу, иногда позволяю себе остановиться где-нибудь в сторонке или присесть на скамью, осмотреться вокруг, полюбоваться великолепными залами — станциями, и просто отдохнуть. Мне нравится чуть слышный, монотонный шум движущегося эскалатора, который и уловить-то можно, лишь внимательно вслушавшись, мне нравится, что в жаркую пору здесь прохладно, а в холодную — тепло, что здесь всегда порядок: ни ругани, ни драк, ни уличного мусора — значит, такое в жизни возможно! Мне нравится наблюдать за людьми, которые не суетятся, будто отдыхают в те минуты, пока эскалатор плавно опускает их вниз, к поездам, или поднимает вверх, на землю…

В тот раз я, как обычно, сошла к платформе и остановилась в ожидании поезда. Народу мало, видимо, поезд только что ушел, да и время было дневное. И тут неподалеку от себя увидела молодую женщину с ребенком на руках.

Женщине лет двадцать, русые волосы чуть виднеются из-под пушистой белой шапочки, в голубых глазах покой и радость, на щеках легкий румянец, лицо с ровненьким носом и припухлыми губами чистое, юное, не угнетенное косметикой, и