Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

за повод. Тот повернул голову, посмотрел, пошевелил острыми ушками и медленно пошел по деревенской травянистой дороге. Нюська, крепко вцепившись в гриву Зяблика, оторопело озиралась по сторонам. Ей казалось, что она забралась высоко-высоко, чуть не выше дома.

Дойдя до колодца, отец повернул Зяблика, возле дома ссадил Нюську, а жеребенка ласково похлопал по шее, приговаривая: «Вот молодец!.. Вот и молодец!..»

Нюська сбегала в дом, вернулась с куском хлеба и, остановившись на верхней ступеньке крыльца, протянула его Зяблику.

После, когда отец подсаживал Нюську на Зяблика, она, перебарывая страх, обвивала его шею руками и пускалась в недалекий путь. Они часто спускались к заброшенной мельнице, возле которой стоял огромный старый тополь. Веснами он вроде бы оживал, молодел даже и трепетал блестящим листом. А осенями, уронив лист, все больше кренился к воде и подрагивал на ветру голыми ветками. Мельница скрипела рассыхающимися бревнами.

Отец садился на старую, спиленную сваю, как на пенек, курил, заглядевшись на рябой камешник на дне мелкой журчистой речки. Нюська карабкалась на тополь, усаживалась в развилке могучих сучьев и, свесив ноги, наблюдала, как Зяблик медленно, большими глотками втягивал в себя студеную воду.

Однажды отца несколько дней не было дома. Мать украдкой плакала, вздыхала, а вечером, загнав стадо на место, долго стояла у ворот и глядела в дальний конец деревни, в ту сторону, куда уехал отец.

Приехал отец неулыбчивый, неразговорчивый, даже суровый, совсем не такой, каким привыкла видеть его Нюська…

Началась война. Отца призывали на фронт…

— Ну, Нюська, Зяблика оставляю тебе… Не обижай его, береги. — Отец прижал дочь к груди. Но она уперлась в него руками, отстранившись, удивленно, с недоверием посмотрела, затем, высвободившись из его рук, сползла на пол и убежала во двор, к Зяблику.

Она даже и мечтать не могла, что у нее когда-нибудь будет вот такой Зяблик, а отец взял и отдал его ей, Нюське! Навсегда!

Нюська подбежала к стойлу, забралась на высокий порог и стала глядеть на своего Зяблика сквозь редкую, из трех жердей, перегородку. Но тут послышались голоса. Из дому вышел отец, ссадил Нюську с порога, поцеловал в щеку и унес на крыльцо. Потом вывел Зяблика из стойла, запряг его. Выехал за ограду, подождал, пока усядутся на телеге мать и еще двое дяденек, притворил ворота, и, оставив Нюську с бабушкой-соседкой, они уехали.

Допоздна сидела Нюська на печке и боролась со сном — все ждала Зяблика — и когда заслышала его тоненькое ржанье, тут же заснула.

Проснулась она рано. В избе было тихо и очень светло от утреннего солнца. Мать лежала на кровати и беззвучно плакала. Нюська слезла с печи, прошлепала босыми ногами к кровати, забралась к матери под одеяло и, помолчав, тихо, почти шепотом спросила:

— Мама, а папе не жалко, что он отдал мне Зяблика? И тебе тоже не жалко? — Нюська вздохнула по-детски серьезно, погладила мать по щеке. — Я его любить буду, кормить… беречь… Если хочешь, возьми, покатайся! Мне ни капельки не жалко. Хочешь? — Нюська заглянула матери в глаза, снова погладила по щеке, уткнулась ей под мышку и затихла.

Однажды утром мать разбудила Нюську и сказала:

— Доченька, одевайся-ка. Сегодня на ближнем выгоне скот пасти стану, садись на Зяблика — вместе со мной поедешь. Там и поспишь, если захочешь, и на глазах будешь…

Нюська вскочила, хотела запрыгать от радости, но встретилась с озабоченным взглядом матери, быстро оделась и вместе с нею села за стол.

Мать — пастушка опытная, давно со скотом, и старалась, чтоб коровы хорошо поели да молока бы побольше давали. Днем, когда наступит самый зной, коровы, уже сытые, забредали в воду, пили, шумно фыркая, и отправлялись в угол загона, в тень, под старые липы, и там лежали, переваливая жвачку. Нюська, тоже сморившаяся от жары, скрывалась в шалаше.

Под вечер мать неторопливо, привычно направляла стадо на дорогу, чтобы гнать обратно.

И так, изо дня в день, они пасли совхозное стадо до самой осени, до той поры, пока Нюське не настало время идти в школу.

Похоронная на отца пришла на второй день весенних каникул.

В избе собралось много народу, мать отпаивали водой, а соседки уже судили-рядили, как теперь жить Федосье с дочерью. Из разговоров Нюська поняла, что многие считали: Зяблика нужно сдать в совхоз, а вместо него взять корову.

Ужаленная страхом, Нюська подбежала сначала к бесчувственно лежавшей матери, потом оглядела всех, схватила пальтишко и с диким, протестующим криком ринулась на улицу. Она дрожащими, суетливыми руками развела ворота, подвела Зяблика к крыльцу, к верхней ступеньке, привычно забралась коню на спину, тронула ногой в бок — и Зяблик направился по дороге в гору, где уже по-весеннему засинел лес. Одной рукой Нюська держалась за поводья, другой размазывала по щекам слезы и все говорила, говорила Зяблику о своем горе, говорила, что вот и папки не стало и что люди могут и его, Зяблика, отнять у нее… громко всхлипывала и все крепче прижималась к теплой шее коня.

Федосья отлежалась и опять пошла на работу — надо как-то жить дальше. Зяблик, запряженный в сани, недовольно озирался, подрагивал кожей и упрямо не двигался с места. Вместо маленькой, легкой Нюськи он почувствовал взрослого, требовательного человека, грубую упряжь — и противился этому. Федосья терпеливо понукала его, говорила ему добрые слова. Зяблик уступил, согласился, поднял морду, потряс головой, переступил с ноги на ногу, направился по дороге. И стали они возить сено, навоз, дрова на скотник, силос из ям.

Вечером, завидев возле дома знакомую фигурку, Зяблик радостно, переливчато ржал и прибавлял шагу.

Мать передавала Нюське поводья, трепала Зяблика по шее и уходила домой. Зяблик подламывал передние ноги, потом медленно опускал круп и ждал, когда девочка устроится в седле. Затем он так же осторожно поднимался, тряс головой, и они направлялись к реке, к старой мельнице.

Нюська, как и отец когда-то, сидела на спиленной свае, глядела на Зяблика, на продрогший старый тополь, на небо, высвеченное крупными звездами, слушала тишину и думала.

Зимою водопой из-за холода продолжался недолго. Зяблик, уткнув морду в темную воду, шумно глотал ее и, напившись, подходил к Нюське, останавливался, ждал, когда она сядет в седло, тронет его в бок и направит к дому.

Бабы поучали Федосью, мол, дело ли девке на лошади трястись день-деньской, лучше бы к хозяйству, к делу приучала, и все настойчивей советовали обменять жеребца на корову.

Федосья молча их слушала, согласно покачивала головой, но делала все по-своему — не знали они, что для Федосьи и для