Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

что в гараже сейчас работы завал — очередь на ремонт. А надолго ли собаке блин? Не успеешь одно наладить, другое полетело… Наказанье и людям, и машинам такая погода… Картошки и половина еще не убрана. Лен теребят школьники, чего уж они натеребят, испростынут только… Овес так и не вызрел, полег, навозом сделался. Как, чем зиму кормиться?.. До самого, видать, снегу придется вожгаться на полях и колхозникам, и горожанам… Федор спохватывался, делал последнюю затяжку, кидал окурок.

— Кончай курить, мужики! Столб-то во-он еще где виднеется… Будь то не столб, а жердина — перетащили бы поближе, а? — грустно шутил он. — Ну, ничего, мужики, ничего! Нажмем?! — не то спрашивал, не то просил Федор.

Когда время подошло обедать, девчата дружно переместили ящики ближе, гурьбой направились к воде. Но подступиться к ней в этом месте оказалось плохо, и они двинулись к зеленому островку, Федор осмотрелся: мешки попиками торчали то там, то тут. «Ничего мужики поработали, ничего! Если так, то и закончим пораньше, и как попадется машина из своего гаража, уговорю подвезти до первой автобусной остановки — не дам девкам замерзнуть…» Приметил одиноко торчавшую в отдалении лопату и только направился за нею, как услышал истошный, жуткий крик:

— Волки!.. Там волки!.. — Девчата, падая, хватаясь друг за дружку, с криком бежали от зеленого островка к Федору.

Федор разом забыл про лопату, обернулся на крик, двинулся навстречу девчатам, раскинув руки, будто собирался их ловить.

— Мужики! Стой! Стой, говорю! Ошалели вовсе! Какие волки?! Да вы что?! Мужики!.. А ну, кончать орать! — Федор схватил за руку одну из девчат. — Стой! Я кому говорю?..

— Там волки… Там волк… волчица… я сама видела… там… — девушка никак не могла остановить в себе всхлипы и испуг, все пряталась за Федора.

Девчата спешили к нему как к защитнику, как к спасителю, пугливо озирались и наперебой пытались что-то объяснить. Федор не выдержал и то ли от крика, то ли от растерянности — откуда здесь взяться волку? — крикнул на девчат громко, зло, и они разом унялись.

— Ну вот. Давно бы так… А теперь толком объясните… признавайтесь, которой из вас волк поблазнился?.. Орете, будто и вправду волки за вами гонятся, прямо настигают… Гуси-гуси! Га-га-га!.. Серый волк под горой… — наговаривал Федор, соображая, как ему поступить, что предпринять, если и вправду там… Мысли о том, что тут может оказаться волк, он не допускал, но что-то же… кого-то же они увидели… не дети ведь…

Федор осмотрел девчат, затем поперебрал лопаты, выбрал одну, с крепким чернем, зачем-то взвесил ее на руке, примерился вроде и, подавшись вперед, направился к зеленеющему пятну на кромке поля. Девчата, цепляясь ему за рукава, за полы, хлястик телогрейки, не пускали Федора, уговаривали не ходить.

Он отбивался от них сначала терпеливо, даже деликатно, но девчата и не думали от него отступаться. Тогда Федор с силой стряхнул одну руку, затем другую, выругался и быстро, как только можно было шагать по размичканной пашне, пошел к столбу.

Не дошел он до него метров пять — шесть, споткнулся будто, резко вскинул голову и отшатнулся. Совсем близко от него стояла огромная собака, серая, с черной полосой на хребтине и черным же хвостом, худая, злая, с мокрыми боками и отвислым животом. Собака, чуть пригнув голову, хрипела, оскалив клыки и вздыбив на загривке шерсть. Федор встретился с нею взглядом и, не раздумывая, отбросил лопату подальше в сторону. Собака, не отрывая от человека Глаз, по-звериному всхрапнула, пошевелила треугольничками бровей, даже не переступив, выжидательно постояла, взлаяла громко, предупреждающе и повернула обратно, к зеленеющему жухлой травой бугорку между столбом и подпорой.

Федор какое-то время постоял окаменело, затем, придя в себя, посоображал и двинулся за собакой. Он увидел смятую, вдавленную в жидкую землю, издали казавшуюся такой зеленой, жалкую растительность и пока не мог различить, что там еще шевелилось, но ясно услышал, почувствовал, что там есть еще что-то живое.

Собака оглянулась на человека, снова пророкотала горлом, обнюхала лежбище и, чуть слышно проскулив, вытянулась, привалившись спиной к столбу. Бока ее тяжело вздымались и опадали, глаза готовы были закрыться от усталости или от голода, но она опять нашла взглядом человека и, накапливая, собирая в кучу оставшиеся силы, долго, непримиримо держала его на прицеле, готовая в каждое мгновение взорваться, наброситься на него.

Федор различил малюсеньких щенят с несоразмерно крупными головами и лапами. Они, почувствовав близость матери, где ползком, где кувырком, натыкаясь и налезая один на другого, потянулись к ней, находили, ухватывали соски, снова теряли и, широко разевая маленькие, ребристые, беззубые пасти, припадали к ним. Одни пристраивались, лежа на животишках и упершись лапами ей в живот, вытягивали соски, чмокали, сердито поуркивая, другие — вверх нежными, наполовину голенькими животиками, перебирали в воздухе лапами, зевали, ворочались, вытягивали шеи — тоже искали мать.

Федор снова и снова переводил взгляд с матери на щенят и со щенят на мать, и пока ни о чем не мог думать, только смотрел. А собака — Федор принял ее за овчарку или помесь овчарки с волкодавом, если бывает такая смешанная порода, — осмотрев потомство, роняла голову, на мгновение, на одно только мгновение закрывала глаза, но тут же вскидывалась и принималась рычать угрожающе и в то же время будто просяще — уходил бы, мол, подобру-поздорову…

Наконец Федор взял себя в руки, внимательней оглядел щенят, их было семеро.

«Великолепная семерка! Самая что ни на есть отличная!.. А каково ей, матери, с такой-то оравой? Когда она ела в последний раз? Как тут оказалась? Откуда взялась?..»

— Мужики! Нет ли у кого с собой молока? Ей попить бы, полакать… Тянут они ее… Семеро-то как возьмутся!.. Такие архаровцы… — спросил Федор, подойдя к девчатам. Они с сожалением пожимали плечами, поглядывали друг на дружку, виновато признавались, мол, погода холодная, сырая, от молока еще холоднее бывает… Чай есть, колбаса, хлеб, яички, сахар… — Вот ведь беда-то!.. И у меня ничего такого… Ну, давайте хоть колбасы да хлеба.

Все принялись торопливо рыться в сумках, расспрашивая при этом Федора — какой породы собака? Сколько щенков? Откуда она здесь?

— Потом, потом, мужики. — Взял хлеб, несколько ломтиков колбасы, кусочки сахару и тяжело зашагал к столбу.

Собаке снова пришлось вернуться к своему стану, к пищащим тепленьким и бесконечно дорогим ей детенышам.

«Видно, надеется найти чего-нибудь поесть, хоть мышку откопать или зазевавшуюся птаху уговорить… и отойти далеко боится… А голод не тетка… Вот и выходит…».

Федор подождал, пока собака уляжется, успокоится, медленно, настороженно, маленькими шажками стал приближаться. Собака оскалилась, зарычала и, напрягшись каждым