Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Тут Ларион зашевелился, вроде бы дремал да очнулся, и спросил у Филипыча:

— Ты в школе-то учился?

— Четыре года. Не много, особенно по нынешним временам. Но жизнь прожил не хуже людей, вспоминать не совестно и каяться особенно не в чем…

— А я вот всю жизнь учительствовал… — Ларион облизал пересохшие губы, медленно отпил из кружки, поставил на место и какое-то время так и лежал, не убирая руку с табуретки. — На войну сходил — и снова в школу. А после… школу закрыли… некого стало учить — не стало ребятишек. Выросли. А родить некому — одни старухи в деревне остались… Тоскливо так сделалось… Как школу-то закрыли, я вскорости и захворал… Ранения сказались, да и годы. Сейчас, можно сказать, только и понял ясно: какое это счастье — быть здоровым! Недаром говорят…

— Как не счастье! Еще какое счастье-то!..

— Пока здоровый — живешь, будто так и надо, и так завсегда будет, и не ценишь здоровье-то, не жалеешь… А потом спохватишься, да уж поздно…

Филипыч подсел к кровати, похлопал Лариона по влажной, тощей руке, покоившейся поверх одеяла. Свет в проеме дверей освещал лицо Лариона. Филипыч встретился с ним взглядом, в котором будто вместились все оставшиеся в нем силы… или смертная тоска… И весь он был в холодном поту… — Филипычу сделалось не по себе от этого мутновато-напряженного взгляда.

— Ничего, ничего, Ларион! Еще поживешь… Еще дел у тебя вон сколько!.. Удаль, конечно, не прежняя, но потихоньку да помаленьку оклемаешься и… Я по себе все это знаю — чувствую. Нынче весной решил я в огороде покопать. Немного и скопал — клад нашел! Двадцать копеек!

— Ну и куда употребил? — оживился Ларион.

— А потерял!

— Как потерял? Карман дыроватый?

— Да не-ет! Карманы целы. Деньгу положил в нагрудный карманчик — не в банк же мне такую сумму определять! Ну вот… Пока копал, сколь раз упал… И выкатился мой клад не знаю и когда!

— Ну, как говорится: потерял — не тужи, нашел — не радуйся… Сосед бы твой не выронил, не потерял! Тот не промах, хоть в большом, хоть в мелочи…

— Х-хо! Где он потеряет?! Он и с камня лыко сдерет, из блохи голенище выгадает!.. Сосед! Ну да и шут с ним! Все равно не больно богат. А мне вот за песни да за сон, или как там, и мильен не надо! Главное — за сон! Пойду я, Ларион, пожалуй! Домой, спать. И ты спи. Выспишься после бани и все, как рукой!..

— Да-а! Еще бы вот водки… из-под лодки… Вот кабы… Может, будет…

— Да мало ли что будет? — перебил Лариона Филипыч. — И то еще будет, что и нас не будет… Теперь такое наше счастье — дождь и ненастье…

— Ну ладно, Филипыч, иди, отдыхай. И я спать стану. Спасибо, что не оставил… побеседовали вот хорошо… Иди. И не будите меня… — он удобней уложил себя в постели. — Хорошо мы с тобой посумерничали, поговорили… Спасибо. Вон замок висит — запри дверь и ключ под ведром на крыльце оставь. Я, если что, через двор выйду, там не заперто.

Филипыч с чувством исполненного долга возвращался домой. Сначала поогорчался было, что с баней так вышло, начал представлять в уме, что и с ним такое может приключиться… вдруг поблизости никого не окажется… Вон Ларион-то!.. Еще бы каких-нибудь минут десять — пятнадцать я не приди — и все! Конец пределу!

Филипыч пересилил себя, не дал разрастись горестным думам — не уснет. И без бани, и без сна… Он вслушался в тишину ночи и изумился: идет он травянистой деревенской тропинкой, а шаги его в темноте все равно раздаются гулко!

Проснулся Филипыч поздно и неожиданно как-то — будто кто в бок толкнул. Сел, прислушался — все тихо. Нынче Филипыч один — никто не приехал. Пока то да се, пока обед варил, пока прибрался, и ближе к вечеру, управившись с делами, решил наведаться к Лариону.

Дверь открыта, но никого нигде не видать. Филипыч прошел в сенки, затем в кухню, заглянул в комнату и отшатнулся.

На широкой скамье в переднем углу лежал Ларион. Домовины еще нет, но уже обряжен, в белую рубаху, в тапочки, руки на груди сложены, в изголовье три свечки теплятся…

Вокруг него ходит девочка — внучка и обкладывает Лариона сиреневыми, желтенькими и белыми букетиками картофельного цвета.

Филипыч стесненно кашлянул. Девочка обернулась, но не испугалась:

— Мы утром приехали к дедушке в гости, а он взял и умер, и нас не дождался…

Филипыч постоял над усопшим, головой покачал и тихо произнес:

— Царство тебе небесное, Ларион!.. Вымылся и преставился… На том свете каждая щедринка обратится в жемчужинку… так говорят… Все мы так — живем шутя, а помрем взаправду… — Обошел вокруг покойного, остановился в ногах: — Ты прости меня, Ларион, за вчерашнее, не больно ласков был с тобой, пообидел, поди, чего сделал не так, чего сказал… Прости мое нескромное поведение…

Девочка не слушала Филипыча, даже внимания на него не обращала. Положила последние кустики цветочков, оглядела свою работу и не то спросила, не то утвердительно заключила:

— Красивый дедушка!..

Меньшие братья

Блажен человек,

Иже и скоты милует.

Старинная русская пословица

Атаман

— Люди говорят, будто курица — не птица. Может, и не птица — спорить не стану, — рассуждала сама с собой бабушка Поля. — Но что касается петуха — тут я совсем несогласная. Петух есть разумная птица! И если кто мне не поверит — пусть поглядит на моего Атамана!

Бабушка Поля живет в конце небольшой деревушки. Домишко у нее маленький, об одно окно, под плоской замшелой крышей, старенький и уютный, как и сама хозяйка. Приютился он на обрывистом берегу небольшой, но буйной, говорливой и прозрачной, как слеза, речушки. Банька подслеповато, одним оконцем в речку глядится. И хозяйство у бабушки Поли под стать избушке: огородик маленький, крытый дворик, разгороженный пополам — в одной половине куры живут, в другой, с деревянным полом, по стенам развешена разная домашняя утварь — стиральное корыто с погнувшимися краями, куртка-брезентушка, в которой бабушка Поля в ненастную погоду управляется по хозяйству: рвет для кур крапиву, колет дрова, носит воду, полет траву в огороде и делает всякие разные, извечные в жизни человека дела — не зря есть пословица: «Дом не велик, да спать не велит…»

В пазы, под крышу да в углы натыканы пучки разных трав. Тут и зверобой — чайная заварка на всю зиму; и чистотел — бабушка Поля уж и не припомнит всех благодарностей, которые выслушала от людей, избавившихся от сухих