Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

и в предбанник!.. И-и-и только нас и видели! Я пока тоже с духом соберусь, тоже устряпался с тобой, едва шушкаю… Я ведь тоже, болит бок девятый год, не знаю, какое место… Н-ну, пошагали? Давай, обхвати меня за шею, не задуши только… Кто бы поглядел теперь на нас — со смеху бы умер!.. Старость — не радость, да ведь и смерть — не корысть… Н-ну, давай, давай!.. Шевелиться-то можешь, поди-ко, или мне в беремя тебя тащить? Дак пороху не хватит! Ты хоть и тощ, как хвощ, с виду, а весу в тебе, как в сытой кобыле… С ее тоже тень тоща. Ну дак двинули или тут и станем околевать?.. Жизнь — сказка, смерть — развязка, гроб — коляска, покойна, не тряска — садись да катись… Однако торопиться нам на тот свет ни к чему, успеется.

— Не проворю я…

— Не проворю-у-у-у! — с сердцем передразнил Лариона Филипыч. — Зачем тогда в баню шел, если не проворишь? Лежал бы на боку да глядел бы на реку. А то…

— Охота было…

— Как не охота? Понимаю. Кому в баню не охота? Я и сам жду субботу всякий раз, не дождусь, чтоб в баньку… Только вот баню-то ты нынче мне устроил… ни в сказке сказать… Ну да ладно. Баня никуда не уйдет, а вот нам с тобой уйти бы надо.

Ларион все-таки сделал шага два-три, и увертливый Филипыч опять успел его вовремя подхватить. Подхватил и, как бревно, привалил спиной к дверному косяку.

— Ты не переживай, Ларион! Тут-то уж мы совладаем! Отдохни давай, только не вались! Теперь порог бы нам перемахнуть, и тогда бы… тогда бы поминай как звали! Высоки только нынче пороги под наши ноги… Для нас с тобой теперь что ни порог, то и запинка! Ну да ничего. Главное, координат не теряй… — Наговаривая так, Филипыч соображал, прикидывал, как же им все-таки одолеть этот самый главный рубеж — банный порог? И мешкать долго нельзя: Ларион нагишом, простынет, воспаление легких дважды два подхватить может… «А я опять упрел весь!.. Вот беда-то!.. Молодой бы был, как раньше — на закрошнах до дому донес бы!.. Теперь вот тоже… Укатали Сивку крутые горки! А ведь бывало — со зверем управлялся!»

Филипыч сделал глубокий вдох, разом нагнулся и одну ногу Лариона, как болванку, переставил через порог — тот и пошатнуться не успел! Выпрямился, отдышался и невесело произнес:

— Ну вот! Одна нога здесь, другая там… только нам от того не легче. Если пособлять мне не станешь, едва ли осилю — тяжел ты больно, и нескладен… Или уж все так в старости?..

— Исхудал от болезни… — согласно потряс головой Ларион, хотел руками развести, что, мол, поделаешь?.. Руками-то развести только подумал, а самого уж повело от косяка, и если бы Филипыч не подставил себя, как подпору, хрястнулся бы во весь свой дурацкий рост, только костями сбрякал и… жить наплевать!..

— Шагать не проворишь, так хоть стой, как поставлен! Или и на это толку нет?! — взъелся Филипыч, но тут же и пожалел, что погорячился, обидел старика. И с самим ведь такое может случиться запросто! — Ты вот что, Ларион, — уже другим тоном предложил Филипыч. — Даве у тебя с коленками-то вон как ловко вышло. Может, и теперь таким же фертом, а? Обопрись на меня и оседай на порог-то, как на худого коня… Тут и другую ногу перекинем! Как ты?

— Хвораю я… — винился Ларион. — Помирать, видно, время подходит?..

— Ну-ну! Не всякий помирает, кто хворает. А если по правде, так нас с тобой поди-ко давно уж на том свете с фонарями ищут, а? Дума за горами, смерть за плечами… дело такое… Но мы пока еще ничего-о-о, — добавил голосу бодрости Филипыч. — Мы еще… если завтре ветра не будет… Да нет… Тебе еще пожить надо. Ты еще проворный… Так и живи — просто… проживешь до ста…

Долго одевал Филипыч Лариона. Но в предбаннике — не в бане — воздуха много, в дверь сквозит свежестью, дыхание полегчало, да и сам Ларион помаленьку обыгиваться начал, в рукава, хоть и не с первой попытки, попадал, даже пуговицы застегнул самостоятельно, и после передышки сам предложил идти помаленьку.

Сначала Филипыч обхватил Лариона сзади за поясницу и пытался шагать за ним шаг в шаг, поскольку борозда, будь она и того шире — все одно борозда, и в ряд идти никак не выходило — не топтать же гряды. Да и Ларион, что ни шаг, делал крен то в одну сторону, то в другую, и Филипыч едва его удерживал, даже не сам Филипыч, а его беспредельный страх: если Ларион завалится на гряду или в борозду, тут уж кранты, тут уж Филипыч ничем не сможет ему помочь.

Тогда он решил по-другому: сам зашел спереди, крепко взял Лариона за руки, как за оглобли, и, «регулируя колебания» человека, вывел его из огорода. По ограде они шли в обнимку.

В этот уже поздний час тихий деревенский переулок был пустынен. Они прислонились к первому на пути палисаднику, постояли, помолчали, послушали тишину, и Ларион ни с того, ни с сего вслух припомнил стих:

Уж небо осенью дышало…

Короче становился день.

Филипыч поразился и даже испугался в первый момент: «Уж ладно ли с Ларионом-то? Уж не повредился ли он умом?..» Но скоро утешил себя: «Ларион — бывший учитель и мало ли что ему на ум может прийти в этом состоянии…»

— Ишь ты! — воскликнул Филипыч. — Небо-то еще не похоже, чтоб осенью дышало, — рановато, самая что ни на есть макушка лета! И дни, слава богу… Вот жизнь наша — это верно… В такие годы и черти в монахи подаются, и нашему брату: день к вечеру — к смерти ближе. Вот и кажется, будто дни и те короче сделались… Тьфу! Хороший разговор на печаль свели!..

Несколько раз они отдыхали на пути к дому Лариона. То вот так же, у чьей-нибудь изгороди, то у столба, то возле какого дома… Отводили себя от низкой, уютной завалинки или скамейки возле ворот, чтоб не присесть, сдержаться перед соблазном — тогда им не подняться, тогда им тут и ночевать…

В избе Филипыч зажег свет, помог Лариону раздеться, ласково наговаривая, уложил его на кровати, одеяло подоткнул с боков, кружку с неостывшим в самоваре чаем на табуретку возле постели поставил, подумал и, погасив свет в комнате, оставил только в кухне, чтоб не резало глаза. Присел на лавке у стола, погладил себя по коленям — одного Лариона в таком состоянии оставлять Филипыч не решался и придумать