Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

разок потешит свою душу веником, либо уж мыться принимается. Голову моет долго, пока волос не заскрипит; вехоткой натирается до красноты, руки-ноги моет со тщанием, каждый палец, каждый ноготь…

Суббота есть суббота!

Сегодня Филипыч не раз уж поднимался на поветь, шуршал вениками, пока не выбрал по душе. В большом окатистом тазу мочалка и мыло в прозрачном кульке, бельишко, даже расческа с отломанной ручкой. С краю лежит бутылка с квасом. Пиво, конечно, лучше бы, да где его, пиво-то, в деревне взять? Квас тоже хорошо, свежий, крепкий, так в нос и шибает. Уж чего-чего, а квас сноха делает замечательный!

Под разными предлогами Филипыч дважды наведался к Анне. Соседка заверила, что баня затоплена и чтоб приходил часам к семи.

Для него это время самое удобное, самое желательное: вымоется не спеша, после на лавочке в предбаннике посидит, кваску попьет, отдохнет, глядя в распахнутую дверь на огородные кущи. Он по-особенному любит эту пору, когда все в самом росте, в самом наливе, что тебе лук-чеснок, что тебе морковь или свекла, а уж горох дуреет, упругими стручками обвешивается — загляденье! Прямо не по дням, а по часам! Укроп от самого малого ветерка вдруг зашевелится, зашепчется зонтиками семян — и такой запах от него по всему огороду поплывет, и так нестерпимо захочется малосольных огурцов или окрошки!.. Филипыч аж слюну сглотнет.

Надышавшись огородным духом, пережив банную истому, Филипыч широкой бороздой направляется к низкой калитке, минует просторную ограду. Осторожно звякнув в раму крайнего окна соседского дома, Филипыч подождет, когда к стеклу приникнет Анна, свежая после бани — она завсегда ходила в баню первая, в самый жар! — улыбчивая, в белой кофте, с полотенцем на голове, намотанным наподобие тюрбана. Он кивнет ей, тронет пальцами козырек кепки-шестиклинки — в знак благодарности, и пошагает к дому.

Вот Филипыч к назначенному сроку приблизился к соседской ограде, хлопнул дверью и направился было на проход, к бане, но тут его перехватила Анна, и, виновато улыбаясь, позвала Филипыча в избу, посидеть маленько.

— Ларион там. Моется еще. Давно уж. Завсегда ходил последним, когда ни жару, ни пару, а сегодня вот захотел, чтоб пожарче… Не раз уж сбегала к бане-то, беспокоюсь — живой ли? Навроде живой, плещется, разговаривает сам с собой…

Филипыч огорчился про себя, но виду не подал, хотя сил никаких ждать не оставалось — так он себя к бане подготовил.

— Ладно. Пускай моется. Домой ворочаться не стану, а здесь вот и посижу. — Филипыч огляделся, присел на бревешки, скатанные у забора, таз поставил в сторонке, сверху на белье веник положил, даже фуражку снял было, да откуда-то комар налетел, донимать начал.

За огородом, в заросшей пологой ложбине, коростель затрещал. Высоко в вечернем небе самолет прогудел. Кругом такая благодать, такой покой! Лишь с дороги время от времени доносился рокот проезжавших машин, приглушенный расстоянием. Самая пора хлебам зреть, грибам преть, ягодам наливаться!

«Уж не ночевать ли Ларион собрался в бане-то? Долго больно. Ждать да догонять хуже нету, — покачал головой Филипыч, — ну, торопить, беспокоить не стану, пускай намоется от души… По себе знаю, какое это удовольствие — мытье в бане. В ванной в городе полощешься не по разу на неделе, а что мылся, что нет…» — И тут же представил, как Ларион парится, охаживает себя веником!.. Филипыч расчувствовался, раздумался, даже лопатками пошевелил, и терпение ждать у него кончилось. Он поднялся с бревешек, таз прислонил к бедру, как бабы стираное белье полоскать носят, и решительно зашагал по борозде к бане.

Постоял у предбанника, прислушался, покашлял предупредительно. Никакого плеска, даже шевеления из бани не доносилось.

— Ларио-он! Ты живой там? Не ночевать в бане-то думаешь, а? А может, помирать?.. Токо ведь помирать в бане — все одно что с перепою… Не вздумай!..

В предбаннике Лариона не оказалось. Белье лежит, бродни стоят, а самого нет. Тогда Филипыч приоткрыл дверь в баню и пока глаза привыкали к полутьме, от порога не отходил. Скоро различил сидящего на лавке Лариона. Тот не мылся, не шевелился, а сидел, ссутулившись, как истукан. Глаза навыкат, вроде и не моргают вовсе, из груди с едва слышным свистом редкое дыхание доносится, жилистые, почти без плоти руки уперты по сторонам, как подпорки. Таз на полу, упал, видно, с лавки, ни вехотки не видать, ни веника.

— Ларион! Ты мыться-то думаешь, или как? Может, спину потереть? Дак я сейчас, вот разболокусь и…

Ларион не отзывался.

Филипыч, не раздеваясь, схватил Лариона за настывшие плечи, потряс, голову приподнял, в лицо вгляделся и уже с тревогой принялся трясти, тормошить пожилого человека.

— Ты хоть вымылся ли?

— Не знаю…

— Вот те на! Как не знаешь? Чего тогда пропадал тут? — и начал трясти еще сильнее. — Да очнись ты наконец! Говорю тебе! Угорел, что ли?

— Не знаю…

— Что заладил: не знаю, не знаю… А кто за тебя знает? Анна?! Дак ей за всеми за нами не уследить… Мотор прихватило, а? Ну-ко, ну-ко!.. Давай потихоньку подаваться отсюдова… — Филипыч примеривался подхватить Лариона под мышки. — Н-ну-ко, ну-ко!.. Попытаемся… Попытка — не пытка. Белье-то чистое все есть? И телогрейка?

— Не знаю…

— Тьфу ты! Опять за рыбу деньги! Вот и толкуй с тобой!.. Н-ну, встали? Обопрись на меня и вставай потихоньку… Или прирос к лавке-то? Давай-давай… Теперь уж наше такое счастье — хвори да напасти…

Ларион вместо того чтобы подняться с лавки и утвердиться на ногах, сшевеленный с места, сполз со скользких досок, осел на пол…

— Ну что мне теперь делать с тобой прикажешь, а? Как совладать? Или так и будем тут канителиться до утра? Вот дак баню ты мне устроил! Без пару жарко!.. Вот дак сделал милость!.. Да подымись же ты! — чуть не плача, напрягался Филипыч. — Видишь, я тоже богатырь тот еще! А ты вон какая орясина!.. — Голое, костистое тело выскальзывало из цепких когда-то, но ослабевших с годами рук Филипыча.

— Погоди уж… — с трудом выговорил Ларион. — Пособи мне на коленки приподняться… тогда, может… Вот соберу маленько силы и тогда пособляй…

Филипыч обошел Лариона, примерился, как сподручней подхватить его. «Конечно, соломиной не подопрешь хоромины», — огорченно подумал Филипыч, однако пошире расставил ноги — для устойчивости, руки потер, как перед схваткой, и только Ларион зашевелился, только начал приподниматься на кукорки, впившись руками в мокрую лавку, Филипыч тут как тут, подхватил его — тот с ходу, оттолкнувшись от лавки, ухватился за край полка…

— Ну вот… Ну вот!.. — загнанно дыша, говорил, почти взрыдывал Филипыч. — Теперь еще пособирайся с силами, какие имеются — и двинем к порогу. А там