Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

мозолей; длинными метелками торчит конский щавель и сорит плоской крупой. Заваришь его послабей — при поносе хорошо помогает, а крепкий навар — как слабительное лекарство; листья подорожника — в газетном пакете, мочалкой перевязанном, — он и раны заживляет, и при болезни печени можно их пить. Всякие снадобья у бабушки Поли имеются, хотя собирает и заготавливает она травы по привычке — унаследовала от матери-покойницы.

Самое большое и давнее пристрастие у бабушки Поли к курам. Она и сама, если присмотреться, чем-то похожа на курочку: руки сухонькие, быстрые, глазки юркие, носик остренький, и хлопочет-копается день-деньской.

В последние годы что-то не везет бабушке Поле с курами. Старых давно бы пора на мясо перевести — нестись плохо стали, а в цыпушках удачи не стало. Дождавшись тепла, бабушка Поля принимается хлопотать в огороде: парник устраивает, рассаду высаживает, хлам прошлогодний сжигает, а сама все пристальней приглядывается к курам, выжидает, которая заквохчет, засуетится, паруньей окажется. Яиц к этой поре припасет, каждое из-под ладони на солнышко просмотрит — не попало бы мутное либо пустое, без зародыша. Яйца свежие, крупные, одно к одному подберет бабушка Поля, уложит в гнездо, выследит парунью и усадит ее, как купчиху. И пока наседка сидит на гнезде, бабушка Поля ублажает ее все три недели, как дитя капризное: и водицу-то ей попить свежую нальет в чашку, в рубленую крапиву побольше измельченной яичной скорлупы подмешает, молодого лукового пера нащиплет да ножницами мелконько настрижет, как в окрошку…

В большом беспокойстве и тревоге живет бабушка Поля, пока наседка цыплят выпаривает. А уж как почувствует парунья зарождающуюся жизнь, как загоношится — бабушка Поля и вовсе покой потеряет.

И вот он, наконец-то! — первый, долгожданный, еще робкий и тонюсенький, как волосок, писк! Бабушка Поля с места — и к парунье, ласково воркует с ней, а сама нашарит в гнезде вылупившегося цыпленка, осторожно вынет его и, бережно зажав в теплой большой ладони, поспешит в избу. А там уж шапка старая, как гнездо, припасена. Сунет цыпленка в шапку — да сразу на печку, в уголок, чтоб ненароком не придавить, когда самою ее усталость сморит и она приляжет на теплую печку — погреть остамелые от старости кости.

В скором времени и другой цыпленок проклюнется, голосок подаст. Бабушка Поля и его туда же, в шапку, а потом и третьего, и четвертого. Остальных поместит в старое большое решето, устланное шубным лоскутом. Снует бабушка Поля из избы да во двор, от печки да к наседке. Достанет из загнеты зарыжевшее яичко, облупит его ловкими, быстрыми пальцами, измельчит — и на печь, цыпушкам. В блюдечко молока тепленького ленет — и туда же!

Зашевелятся, зачивкают желтенькие пушистые комочки, высыплют из шапки да из решета!.. Бабушка Поля с умилением наблюдает за ними, а потом головой покачает, мол, клевать-то еще не навострились, друг дружку топчут… Дня через три-четыре она принесет в избу широкую, в длину печи, доску, приладит ее на край ребром — и цыплята шастают по просторной, теплой печи, глину клевать норовят. Бабушка Поля поднимется на приступку и долго разглядывает цыплят, которого и в руках подержит, и уж предполагает про себя: «Этот петушком, наверное, закеркает, крупненький, а эта в курочку пойдет…»

Наседка, исполнив терпеливое свое дело, бродит по двору, кокочет, разминает занемевшие лапы, в пыли пурхается.

Однажды солнечным утром бабушка Поля вынесет полное решето живых желтеньких катышков в ограду, осторожно вывалит их из теплого гнезда — и разбегутся они, раскатятся, радуясь простору, зеленой мягкой траве-мураве да яркому, ослепительному солнцу. Парунья, распустив крылья до земли, квохчет беспрестанно, червячков малышам отыскивает, бесстрашно кидается на других кур, устрашающе взъерошив перышки на шее. А после соберет цыпушек под широко распахнутые крылья, когда они угомонятся, успокоенно затихнут, задремлет накоротке и сама, затянув глаза розоватой пленкой.

Дни летние хоть и долгие, но оглянуться бабушка Поля не успеет — дня уж как не бывало.

Цыпушки прямо на глазах растут. Через неделю-другую перышки-крылышки обозначаются, а там и гребешки зарозовеют — и вот молодые петушки уж норовят всяк свой голос опробовать. Сначала с радостью различает петушков бабушка Поля, а после уж с тревогой и недовольством — все меньше остается среди цыплят курочек. Сколько уж раз божилась бабушка Поля, что не станет больше связываться с паруньей, выхаживать доморощенных цыплят, купит инкубаторских. Хоть красоты в них никакой, но и мороки лишней не будет. Но все это сгоряча, от обиды. Зарок зароком, а себя-то бабушка Поля знала и в уме уж прикидывала: жива-здорова будет, на следующий год пораньше парунью на гнездо усадит — должно же ей когда-то повезти в цыпушках…

Как ни оберегала бабушка Поля цыплят, к осени уцелела одна рябая курочка да петух. Двух большеньких цыпушек коршун ухватил, двух кошка, задавила, а петушишки в суп пошли.

Рябушка-молодка прижилась меж старых кур. И петух вырос на загляденье! Оранжевое с черным перо разноцветно переливается, гребень яркий, хвост, как пена, блестит.

Красив молодой петух — ничего не скажешь, а умом не вышел.

Ходят по двору куры, копаются, а петух вдруг взлетит на забор да и заорет-загорланит среди бела дня во всю глотку! Куры и клевать сразу перестанут, уставятся на него, а он еще раз-другой прокукарекает — и был таков! Уж в огороде — на гряде роется! Куры опомнятся, заполошно захлопают крыльями, за ним ринутся.

Бабушка Поля схватит на ходу вицу — и туда же. Бегает по бороздам да по мелом, стращает, ругается, кышкает. А петух будто дразнит ее, с гряды на гряду порхает. Бабушка Поля уж из сил выбьется и чуть не плачет.

Никакого житья ни ей, ни курам не стало из-за этого шалопутного петуха. И та еще досада — петух насчет кур ленив оказался. Они пороются в пыли, побродят, а после нежатся на солнышке. Так и живут: жрут да пьют, а после и кладутся раз в неделю — зажирели, значит.

Жаловалась соседям бабушка Поля на молодого петуха, как она измучилась с ним, с пакостником, — рассказывала, и что дальше с ним делать, как быть? — спрашивала.

Односельчане сочувствовали бабушке Поле, некоторые советовали свернуть ему голову, раз вреда больше, чем пользы, другие предлагали привязать за лапу, чтоб ходил на привязи по кругу, как кот ученый, и тогда, может, поймет свои обязанности…

Не решилась все-таки бабушка Поля расстаться с петухом-красавцем, оставила в зиму.

Приехала как-то погостить да помочь бабушке Поле управиться с посадкой в огороде ее старинная подруга, и когда бабушка Поля принялась отбирать яйца под наседку, жалуясь между делом на то, что никак не направится с цыпушками, подруга подумала и предложила:

— Давай-ка я