Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

У самой деревни мотоцикл неожиданно развернуло и со страшным визгом бросило набок… Пух серым густым облаком заклубился в воздухе. Он забивал ноздри, глаза, рот. Стоило поглубже вдохнуть или пошевелиться, облако оживало, клубилось в воздухе, липло на одежду, на потное лицо, на все вокруг.

— Сашка! Ты что? Угробить меня задумал? Ты… — говорить было трудно, даже от дыхания пух приподнимался и окутывал все удушливой пеленой.

Сашка ползал, как плавал, вокруг мотоцикла, не делая резких движений, чтоб поменьше ворошить старый, перетертый пух, нащупал Филипыча, освободил его от рюкзака. Молоко ручьем вытекало на землю и прибивало пух! Осколки стекла хрустели в рюкзаке и глухо позвякивали. Отложив мокрый рюкзак в сторону, Сашка помог Филипычу утвердиться на ногах, хотел стряхнуть с него лишнее мокро, но пух опять ожил, заклубился в воздухе.

— Не тронь уж… Ладно хоть стекла не накрошились… — Филипыч несколько раз шумно, со стоном чихнул, взметнув надоедное облако, и, закрыв лицо, шатко пошел прочь от мотоцикла.

Сашка поднял мотоцикл, но сдвинуть его с места не смог — гнутая, толстая проволока зацепилась за педаль. «Вон оно в чем дело! Откуда и взялась? — сокрушенно думал он, — ведь не было же…»

— Ну и как теперь быть? Весь я ушибленный, подушки как не бывало, а мне еще думать надо, как за ее оправдаться? И масло ваше плакало… — с обидой, негромко говорил Филипыч.

— Придумаем что-нибудь, — виновато отозвался Сашка.

— Нет уж! Напридумывался я на свою голову! Хватит! — И, не подав Сашке руки, пошел к дому.

Ларион

Больше всякого праздника Филипыч любил субботу. Будь то зимой ли, летом ли, и в дождь, и в вёдро, донимали ли его накануне хвори или обиды — просыпался в субботнее утро просветленно-радостный: ну вот и суббота! Вечером он отправится в баню!..

Позавтракает Филипыч неспешно, чаю с молоком попьет, со стола за собой приберет, потому как нынче все долго спят… «Чуть не до обеда бока давят, как и не устанут!.. — не зло думал Филипыч, поглядывая на дверь, за которой спят сын со снохой. За печью, на широкой, как полати, кровати внуки посапывают — только и смиренные, пока спят, а так… не толкут, так мелют! Согрешенье иной раз с ними. Ну да пускай спят — отсыпаются. Во школах занятия начнутся — некогда будет вытягиваться-то. А там в институт или в армию — и вовсе не разоспишься… И пускай спят — не на работу. Долгой, поди, неделя-то кажется, вот и дрыхнут».

Филипыч брал бидон и шел за молоком к соседке Анне. Молоко у них самолучшее, не молоко — сливки! И непременно напоминал насчет бани, а то, неровен час, за делами да заботами и баню истопить забудут!

Каждое лето Филипыч живет здесь, в деревне, в ста верстах от города. Молодые то приедут, то уедут — дела, видишь ли, в городе, да и отпуск не по полгоду — все успеть надо. И внуки туда же! То им в кино охота, то на футбол, то по телевизору стоскуются. А вот он… Как выберется из города сюда по первотайку, пока дороги не рухнули от вешнего разлива и автобусы исправно ходят, да так до белых мух и живет, сам себе барин и дурак, живет и здравствует, и никаким калачом-пряником его отсюда не выманишь!

Пока снег сходит да земля просыхает — дровишки пилит, колет, в поленницы складывает, грабли, вилы, косы налаживает заблаговременно, не то что некоторые… когда запрягать, тогда и дугу загибать!.. Топоры точит, хлам убирает. Да мало ли дел по хозяйству? Дом не велик, да спать не велит! Хлопочет Филипыч день-деньской, отсыпается в тишине да покое и субботу ждет.

В баню Филипыч собирался подолгу, основательно, мылся и того дольше. Придет в предбанник, разденется. Нет, сначала расстелет на лавке газету, будь та лавка чище чистого — все равно, так уж привык. Белье разложит, как в солдатах, бывало, форму складывал — все по порядку. Подъем — искать-хватать то, другое не надо, только знай руками-ногами шевели-пошевеливай! Минута какая — и готов! Хоть на парад! Другие еще копаются, чего уронят, чего задом наперед напялят, глядишь, и наряд получат… С Филипычем такого не бывало. В армии в положенное по уставу время надо поспеть обуться-одеться. В теперешней жизни ему торопиться вовсе не обязательно, а белье он раскладывает в последовательности, чтобы после бани спокойно одеться, ничего не искать, не нервничать, не суетиться — не утратить такое благостное после бани состояние.

Разденется Филипыч, зайдет в сухой банный жар, постоит, подрагивая кожей, как старый конь перед дорогой, глаза попривыкнут к банному тусклому освещению, и решительно зачерпнет емким, как кастрюля, эмалированным ковшом каленой воды, осторожно окатит полок, лавку и на распаренные, отмытые до желтизны доски положит веник. Второй ковш истратит на него, на веник, польет кипятком от комля до вершинки, встряхнет и опять таким же манером…

Затем Филипыч присядет на лавку, посидит, в окошко, заросшее с улицы крапивой да конопляником, поглядит без интереса, просто так, после таз в углу на полке устроит да и сам рядом с тазом усядется. Зажмет комель веника в горсти, подержит на весу и, закинув руку за плечо, нехлестко пройдется по лопаткам, затем мелким перебором похлещет себя по всей спине и замрет, вслушается, как все нутро его изготавливается принять через распаренную кожу горячий запашистый пар. Еще посидит маленько, помочит веник в тазу с водою и так, и этак, да как примется безжалостно хлестать себя, как примется!.. Руки пляшут, будто молодые, веник мельтешит, а по телу мурашки, мурашки!.. А в глазах туман, а по всему телу истома, такая, что и сравнить не с чем! А веник все хлопает, все хлещет, руки суетятся, листики от веника все тело облепили — на шее, на груди, на плечах пестрят. Кряхтит Филипыч от удовольствия, взмыкивает, головой трясет и все хлещет, хлещет себя веником!

После даст себе и венику передышку, слезет с полка, сдаст на каменку — полнехонький ковш ухнет — аж камни защелкают! И тут не только телу, а и волосам горячо сделается! Приоткроет Филипыч дверь, похватает ртом прохладного воздуха — и снова на полок, снова сладостно себя истязает. В молодости, бывало, рукавицы надевал, шапку на голову — и до того себя исхлещет, до того себя доведет, что иной раз доползет до порога, уронит на него голову, отлежится, очухается, дыхание сбившееся выровняет — и после уж на свое усмотрение, как себя почувствует: и либо еще