Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Эй, граждане, чей портфель?!» Кто со смехом, кто серьезно спрашивает. Передают портфель туда-сюда. Я, помалкиваю — мой при мне! Ручку для верности крепче сжал. Не удержался, на тот портфель взглянуть захотел. Увидел — поразился: точно как мой! Тряхнул рукой, а в ней только ручка!.. Портфель-то путешествует по автобусу! Я за ним: «Товарищи! Товарищи, пожалуйста, переправьте его сюда!.. Мой портфель-то! Мо-ой!» Весь автобус так и грохнул! Им что? Кошке — игрушка… А мне?.. Спасибо, отдали. Ничего не пропало, не то что из сетки… Зато уж теперь я эту ручку так прикрутил — разве что с мясом только… — Филипыч для убедительности с силой подергал ручку портфеля.

Попутчик по несчастью слушал Филипыча, но на рассказ его никак не отозвался, лишь следил внимательно, как тот наконец-то выпутал пуговицу. Филипыч встряхнул плащ и надел.

— Мы как близнецы с тобой оказались! — И поинтересовался: — Дети-то у тебя есть?

— Есть. Трое. К дочери еду. Каждое лето, если здоровье позволяет, у их живу. Поселок тихий, дом свой, огород, садик. Копаюсь, помогаю по силе возможности… — неожиданно многословно отозвался попутчик и опять замолк.

— А у меня двойня была, два сына, Саша да Аркаша. Только Аркаша, бедный, на войне погиб, а Саша живой, работает на хорошей должности. Дети есть — внуки мои. С ними и живу.

Филипыч докурил сигарету, тщательно загасил окурок, осторожно вдавил его в землю прибитым каблуком и стал рассказывать о своих сыновьях.

— Я в тот год плавал на местной линии. Судно невелико, но все равно судно, не корыто. Команда подобралась хорошая. Лето есть лето, по месяцу иной раз дома бывать не удавалось. Жена беременная, переживаю, беспокоюсь, как она там, все ли благополучно? Вернулся из рейса — и сразу в больницу. Меня поздравляют! С двойней! Растерялся, само собой, поначалу — не ожидал… Маленькая она из себя больно. Но тут же и решил: прокормим! Все будет нормально! Она сначала одного, как кукленка, в окно показала, потом другого, а сама улыбается, говорит что-то, маячит… Разобрать через стекло не могу, не догадываюсь. Пишет на стекле число, на пальцах показывает. Я понял, объяснил, что вернусь, приеду и повезу их домой…

Не получилось у меня в ту пору быть дома. Судно чинить пришлось — команду не оставишь… А когда вернулись из рейса, благодарность начальство вынесло и отпуск дало! Судно ребята отмыли, палубу надраили, форму привели в самолучший вид: бескозырочки на лоб надвинули — ждут не дождутся, когда сойдут на берег.

Я в белом кителе при всех регалиях являюсь домой. А жена, исхудавшая, обнимает, целует, разглядывает меня, будто век не видела! Побежала в комнату и явилась с двумя свертками, как с полешками в пеленках… Личики сморщенные, розовенькие, глазки бессмысленные… И такие ли они дорогие мне, такие родненькие!.. — У Филипыча задрожал голос. Он достал аккуратно сложенный носовой платок, промокнул повлажневшие глаза: — А дни летят — считать не успеваю! Вот уж два, три прошло… Как-то прихожу из магазина — за молоком ходил, жена мне и сует в руку Сашу, Аркашу ли — я их еще не различал, а сама к другому — мокрый тот, видать, плачет — закатывается. Я, непривычный еще такого крохотного держать, да распеленатого, осторожно взял, приподнял перед собою, держу, разглядываю свое произведение: ручки, ножки, все на месте, все при нем! А он, варнак, возьми да и открой свой краник, и пусти струйку… на белый-то китель! И не бросишь ведь! И закричать громко боюсь — напугаю. О-о-оля-а! — тонко так зову. — О-о-оля-а-а! А он поливает, а он поливает!.. Оглянулся на дверь — жена стоит, припав к косяку, хохочет, слова выговорить не может — весело ей, видишь ли! После приостановилась, говорит: «Поверни! Поверни!» Пока я сообразил, что надо лево руля — а поворачивать-то уж и поздно… А он — головенку набок, пускает себе слюнку, сучит ножонками…

Жена с имя измаялась, иную ночь глаз не смыкала, и я, как закончил свою навигацию, вышел в отпуск. Уговорились мы с ней: Саша ночью заплачет — она к ребенку встает, Аркаша — моя очередь. Первую ночь я выдержал спокойно, другую трудней: только лягу, а он уж заворочался и заревел! Жена толкает в бок: «Встань. Аркаша плачет». Встаю. Что поделаешь? Уговор дороже денег. Пока пеленки сменю, пока убаюкаю и… только улягусь, чтоб и ее не потревожить, и самому сон свой окончательно не разбить, — и слышу: закряхтел, заворочался… Замру весь в ожидании, а ждать-то подолгу не приходилось… Жена опять в бок: «Вставай! Аркаша плачет».

Неделю, может, и больше так вот из ночи в ночь и бодрствовал. Не выдержал, спрашиваю жену: «Чего это ему, Аркаше, на своем-то месте не лежится? То у стенки спит, то на краю… Может, пеленать на ночь потуже?» Жена улыбается, плечиками пожимает: бывает, мол, дети же, кто их разберет? Тогда советую ей, что надо врачу показать, болит, видать, у него что-то, беспокоит…

Тут она и призналась, что пока я вставал ночью к детям, отоспалась она немного.

Все было: и ревели, и болели…

Филипыч задумался. Снова закурил.

— А она!.. Сильно я ее любил — уважал. Во всем у нас с ней был нормальный ход. Я, веришь — нет, плаваю, бывало, а сам все про нее думаю-мечтаю, говорю в уме почти что стихами: «Ты для меня — единственный маяк, куда летят моих мечтаний брызги…»

Теперь уж ее и в живых нет, царство ей небесное! Она, может, от тоски по Аркаше раньше времени в могилу сошла?.. Кто эту войну только и придумал?.. — Филипыч недоговорил, прислушался и поспешно поднялся: — Твой поезд прибывает. Поезжай! И прости уж ты мое нескромное поведение! Прости, пожалуйста! Счастливо тебе! А я еще посижу маленько, повспоминаю, погорюю — такая минута нахлынула…

Сашка купил корову

Давно уже отбушевали ручьи, обсохли придорожные канавы, воздух сделался прозрачным, легким и в то же время вроде бы густым, напоенным соками пробудившихся трав и деревьев, когда дыши — не надышишься, когда дух спирает от вешнего ликованья. И птицы, даже здесь, в городе, как одурели: трещат, чивкают, свистят с утра до ночи, молниями чиркают в высоком небе, или низко и стремительно носятся меж домов, над скверами и окраинными пустырями.

Филипыч день ото дня делался мрачней, раздражительней, все покидывал, побрасывал. А ведь сам во всем виноват. Будь все по-хорошему, давно бы в деревне делами занимался, дышал вольным воздухом, а не слонялся из угла в угол, не надоедал людям…

Сегодня, не дав себе отдышаться, хотя в его годы подняться без передышки на четвертый этаж — дело не легкое, — сразу прошел в