Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Филипыч подержался за сердце, мысленно обругал себя последними словами и поспешил на автобусную остановку. Сердито тыкая ключом, отпер дверь, зло сорвал со спинки стула пиджак, хотел было сунуть его в портфель, да передумал: день еще только начинается, электрички идут часто, поспею, не на пожар… Пересиливая раздражение, Филипыч снял плащ, надел пиджак, похлопал себя по карманам — теперь все на месте, сунул под язык таблетку валидола.

До прихода электрички оставалось еще немало времени. Он прошелся по перрону, остановился, где по его предположению должен стоять третий с конца вагон. Заслышав гудение приближающегося состава, он переступил несколько раз на месте, примерился, как будет залезать в вагон — ловкости-то прежней уж нет, не сорваться бы.

Мимо проходили и пробегали люди, одни налегке, другие с вещами. Кто-то задел Филипыча рюкзаком. Он от неожиданности попятился, но на ногах устоял. Устоять-то устоял, да попал под ногу огрызок яблока. Филипыч оступился и сразу почувствовал подозрительную легкость в ноге, нагнулся посмотреть и чуть не заревел с досады: так и есть — каблук отвалился! Ботинки вовсе мало ношенные, а вот отлетел каблук — и все! Как вот теперь быть?!

Филипыч отошел от платформы в сторону, выбрал подходящий камень. Пока раздувался, пока приколачивал отвалившийся каблук, старательно попадая торчавшими из него гвоздями в прежние гнезда, перрон опять опустел на время — ушла и эта электричка…

Филипыч ни возмущаться, ни отчаиваться уже не мог, стоял с разведенными в горькой досаде руками, окаменел будто. Портфель рядом, плащ нараспашку, голова под кепкой взмокла. Он с сожалением посмотрел на часы — все бы по-доброму, так на месте уж был бы, сколько бы чего переговорили, выпили бы по стопке-другой… Такой, видать, день выдался.

А время идет, электрички туда-сюда бегут, люди едут, кто куда, и никому никакого дела до Филипыча и злоключений, кои его нынче преследуют, — у каждого свои заботы…

Наконец Филипыч вошел в вагон, выбрал место, чтоб не на сквозняке и не на солнечной стороне. Портфель поставил на лавку, облокотился на него и стал смотреть в окно. Вагон покачивало, потряхивало полегоньку, люди входили и выходили, и вот уж через две остановки и самому выходить. Народу в вагоне порядочно, электричка стоит недолго, и Филипыч решил заблаговременно оказаться у выхода. Но не один он такой предусмотрительный. В тамбуре возле двери стоял мужчина одних, похоже, лет с Филипычем, с сеткой в руке, а в сетке чего только нет — и огурцы, и лук, и яблоки, и свертки, и банка с медом.

Филипыч маленько постоял и заговорил с попутчиком — такой уж он общительный. Тот оказался не очень разговорчивым, но слушал внимательно, не перебивая Филипыча. «Хуже нет, когда перебьют — сразу все мысли спутаются, и после долго мучаешься, пока припомнишь, о чем разговор шел, к чему клонил», — удовлетворенно отметил про себя Филипыч. Он рассказал, что едет к старому знакомому, открытку тот написал. Приехать велит. А раз велит — пришлось ехать, значит, надобность появилась.

Качало в тамбуре сильней, чем в самом вагоне, а может, не сильней, а оттого, что там сидел-посиживал, а тут стоял, вот и бросает из стороны в сторону. Филипыч уж, не раз и не два валился на соседа или упирался руками в стенку, как бы обнимая попутчика. Извинялся. Тот реагировал спокойно, молча помогал ему обрести устойчивость.

На следующей остановке Филипычу выходить, и он стал прощаться со своим случайным знакомым. В этот момент вагон качнуло сильнее, и Филипыча снова отбросило на попутчика. Он принялся извиняться и попытался встать на место. Да не тут-то было! Пуговица на пиджаке зацепилась за сетку соседа, да не просто зацепилась, а запуталась, как рыба в бредне.

Попутчик проявил недовольство, осторожней, мол, надо…

Разговор теперь шел не о чем-то, а только и слышалось: «Да стой ты, не шевелись!» — «Да погоди ты! Осторожней-то можешь? Оторвешь ведь пуговицу, что тогда? Я ведь не в лес по грибы еду. Я ведь в гости еду, к хорошему человеку…» — «Я тоже по делу еду, и мне вовсе не нужна твоя пуговица, да и сам ты тоже…» — «Да понимаю я — всякому своя обида ближе, но сам посуди, как я оборванцем явлюсь к человеку, а? Похож я на оборванца, как по-твоему?..»

Нужная Филипычу остановка неумолимо приближалась, пуговица никак не выпутывалась. Пожилые люди нервничали все больше, суетились, то и дело сталкивались друг с другом…

Вот и остановка.

Пассажиры, выходя из вагона, отжимали их от двери, а они все не могли распутать злосчастную пуговицу из ячеек авоськи.

— Ну, что делать? — взмолился Филипыч. — Я и так уж две электрички пропустил! Порви ты эту несчастную сетку!.. И делу конец!

— Нет уж! Лучше с пуговицей прощайся!.. И чтоб нам больше не видеться!

— Да ты что?! Как же я без застежки-то явлюсь? Собрался в кои-то веки и… В мои ли годы срамиться? Что за моду взяли — с сетками ездить?! Хуже решета!.. Вот у меня портфель — удобно и культурно. А ты с сеткой тащиться!.. Не я, так другой зацепится и порвет, чего доброго… И валандаться, как я, не станет!

Долго ли, коротко ли препирались попутчики, а электричка бежала дальше. Порешили они выйти вместе на следующей остановке, чтоб никому не обидно — и в спокойной обстановке распутаться да и разойтись по сторонам.

Как решили, так и сделали. Сцепленные злосчастной пуговицей, они взяли друг дружку под руку, спустились со ступенек вагона и, как будто ничего не случилось, направились с платформы. Остановились на невытоптанной траве. Филипыч с облегчением снял плащ, попутчик выпустил из рук сетку. Для начала закурили. Теперь торопиться некуда. Электричка не раньше как через полчаса пойдет. Здесь не трясет, не толкают…

— Портфеля-то нет, с сеткой ездишь? — поинтересовался Филипыч. — Неловко с ней… Вон как у нас с тобой вышло!.. А я завсегда с портфелем. Привык уж. Хоть в баню, хоть ехать куда. Правда, один раз тоже… смех и грех, как вспомню. В баню как-то собрался. Страсть как люблю баню. Народу в автобусе оказалось… как сельдей в бочке. Всех не переждешь, и я тоже втиснулся в автобус, даже не втиснулся, люди на плечах внесли! Стою, портфель крепко держу, и хоть ни повернуться, ни пошевельнуться, помалкиваю. Ехать не близко — а все не пешком. В тесноте, да не в обиде… Вдруг по автобусу из конца в конец несется: «Че-ей портфель?