Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Данька уже почувствовал беду, уперся взглядом в желтоватую, сложенную вчетверо, бумагу, лежавшую на столе. Во рту у него сделалось так сухо, что было больно и трудно шевелить языком.

Мужчина испытующе, с сочувствием долгую минуту смотрел на парня, повременил и пододвинул к нему бумагу.

Данька не сразу решился развернуть ее. Ему хотелось порвать ее, не читая. Он знал, что многим соседям уже принесли такие вот бумажки, но никак не мог поверить, что и в их дом пришла беда…

Мужчина еще недолго посидел, затем поднялся, молча вынул из внутреннего кармана пальто пакет. Данька похолодел: «Что еще?», но тот достал из конверта деньги и выложил их на стол перед матерью.

— Завком выделил… семье погибшего… на первый случай… — попрощался и ушел.

Вечером, перед тем как лечь спать, мать устало поднялась по скрипучей лесенке с вытоптанными ступеньками в осиротевшую комнату сыновей.

Мать, пошатываясь, подошла к кровати старшего сына, дрожащими пальцами дотронулась до холодной подушки, до одеяла, затем, подслеповато щурясь, посмотрела на висевшие над столом лекала и угольники и села на Илюхину кровать. В изнеможении она откинула назад голову, стиснув губы, закрыв глаза, стала раскачиваться взад-вперед.

Данька с испугом уставился на мать, но долго выдержать не мог, подошел, взял за плечи и начал осторожно трясти ее, упрашивая уйти отсюда.

Мать открыла глаза, будто спросонья, непонимающе поглядела на Даньку, затем этим же отсутствующим взглядом обвела комнату и рухнула на подушку, задышала трудно, со свистом…

Данька опрометью бросился к соседям и еще с порога закричал:

— Сергеевна! С мамой плохо!..

Сергеевна, маленькая старушка, засуетилась, схватила серенькую шаль, повязалась, накинула на себя шубейку и посеменила к дому Елоховых.

Данька кипятил самовар, грел воду, подложив под голову и спину матери подушки, чтоб ей легче было дышать, прикладывал ко лбу мокрое полотенце, а к ногам пристроил бутылки с горячей водой… Сергеевна сидела подле матери на табуретке, что-то шептала, поправляла одеяло, щупала лоб и ушла только тогда, когда мать задышала ровно, успокоенно.

В город стали прибывать эвакуированные, к Елоховым поселились трое: мать с дочерью и бабушка. Данька этому обрадовался — после похоронной на Илюху он стал бояться оставлять мать одну. Пока эвакуированные жили, в доме у Елоховых опять сделалось тепло, шумно, хлопотно.

Но вот они уехали, мать опять поставила все на место, как было при сыновьях. На большом квадратном столе, на котором Алексей когда-то устанавливал чертежную доску, снова лежали стопки книг, справочников, готовальня и пузырьки с высохшей уже тушью. На узеньком, самодельном шифоньере грудкой возвышались трубочки ватмана, кальки и восковки; над столом по-прежнему висели угольники и лекала, а за дверью стояла чертежная доска.

«Как в музее! — иногда думалось Даньке. — И матери от этого только тяжелей…» Он старался что-нибудь сделать такое, отчего ей не так тосковалось бы о сыновьях. Решил было выучиться играть на гитаре. Но как-то мать подошла, молча взяла у Даньки из рук гитару, повесила на место, сказав при этом: «Толку нет, не тронь, гитара не игрушка…» В другой раз Данька смотрел ружье, патроны, вознамерился отправиться на охоту, но мать и тут распорядилась по-своему: «Какой из тебя охотник, покалечишься еще…» — и велела повесить ружье на место…

Данька, видя страдания матери, твердо, клятвенно решил: как кончится война, он сразу же отправится туда, где проходил Калининский фронт, — разыскивать могилу брата…

…Ира вышла замуж за военного и куда-то уехала. А Лена по-прежнему заходила к Елоховым. Придет, посидит с Данькой, с матерью, иногда рукоделье с собой прихватит.

Не дожил до победы и Алексей. Погиб на Курской дуге. Похоронную на него мать завернула вместе с Илюхиной в тетрадный лист и убрала в сундук, в котором хранились Илюхины подарки: белая шелковая кофточка и резиновые ботики на каблучке.

Дальше мать уж вроде и не жила, а так, коротала день за днем, обессиленная, безразличная, словно остывшая к бедам и трудностям.

Не утешила ее и весть о победе. Данька, придя с работы, увидел знакомых женщин-соседок. Одни успокаивали мать, другие горевали вместе с нею о своих погибших. Мать слушала, уставившись взглядом в одну точку, чуть заметно согласно покачивала головой и все повторяла: «И ничего-то они в жизни увидеть не успели…»

…Дождавшись отпуска, Данька засобирался в дорогу. Такое его решение мать приняла безропотно, даже не попыталась узнать: почему он надумал искать могилу Илюхи, а не Алексея? Может, потому, что помнила, как Данька с Илюхой с детства были привязаны друг к дружке… Она сидела у стола и, сложив на фартуке руки, смотрела на Илюхин рюкзак, на Даньку, который складывал в него необходимое в дорогу. «Будь осторожен, не случилось бы чего с тобой…» — только и сказала она.

Данька повидал много братских могил. Он заходил в военкоматы, расспрашивал местных жителей. Почти все отвечали одно и то же: «Бои шли тяжелые, и полегло в них людей великое множество».

В этом городе Данька начал свои поиски тоже с военкомата. Дежурный, выслушав его, куда-то сходил, затем вернулся и назвал деревню, где есть братская могила. «Деревни той больше нет. Одно название осталось. А могила есть. Но в эту пору туда нет пути-дороги, — предупредил он. — Размыло. Попытайся…» И объяснил, как идти.

Данька шел какое-то время по железнодорожной линии, затем свернул на обочину и быстро зашагал по вытаявшему хрусткому гравию к показавшейся вдали беленькой будке.

На приступке перед входом сидел путеобходчик. Зажав меж колен березовые прутья, он сучил мочальную бечевку. Невзрачный, маленького роста, рыжебородый старичок оказался словоохотливым и добросердечным. Он посмотрел на Даньку озабоченно, без любопытства, помял рыжую с проседью бороденку и сказал:

— Поезда здесь не останавливаются, парень. Разве что случай какой… Куда путь-то держишь? Туда? — кивнул он в сторону заброшенной телефонной линии с обрывками проводов на посеревших от времени столбах.

— Я правильно иду? — спросил Данька.

— Ладно идешь, — согласно потряс путеобходчик головой, — токо добираться туда в такую распуту… — Заметив нетерпение парня, он отложил занятие в сторону, стряхнул с коленей отвалившиеся почки и мочальные ворсины, поднялся, щелкнув суставами, притворил дверь будки, прислонив к ней черень от метлы, и зашагал рядом с парнем размеренно, привычно, не глядя под ноги. По дороге рассказывал Даньке о том, что знал, что ему довелось повидать, услышать и пережить.

— Может, и сыщешь, — проводив Даньку до поворота, сказал на прощанье.

Данька поблагодарил путеобходчика и пошел по весенней, почти нехоженой тропе. Тропа шла