Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

в углу огромной палаты, возле окна, и прислушивалась к разговорам женщин. Они вспоминали свою добольничную жизнь, говорили, кто сколько здесь уже лежит. Одна — восемь месяцев, другая — год, третья — и того больше, от нее уже ушел муж…

Медленно и мучительно доходило до Шуры, что с нею произошло и что теперь ее ожидало…

После несчастья мать сразу же ушла из театра, каждый день стала приходить в больницу, подолгу просиживала возле дочери и, как на исповеди, откровенно и покаянно рассказывала про свою жизнь.

Тогда только Шура узнала, что мать постоянно терзалась тем, как мало времени и внимания уделяла семье.

— Но стоило мне войти в театр, где все: стены, кулисы, люди — такое близкое и дорогое, как я тут же забывала обо всем на свете!.. — говорила мать. — И уже не было тогда человека счастливей меня!.. И так все годы… Но как же трудно так жить!.. И вот видишь, чем все обернулось…

Однажды вбежали в палату две девочки. Одна отыскала глазами Шуру и той, что поменьше, сказала: «Вон она, хромая балерина!»

Шуру будто током пронзило. Она вскинулась, подняла голову — и девочки убежали, шлепая сандаликами по крашеному полу.

Шура была так потрясена, что даже не заплакала.

Весь вечер, всю ночь она не могла ни заснуть, ни забыться. Ей начало казаться, что она медленно сходит с ума…

Не поднялась Шура с кровати и на следующий день. Во время обхода сделала вид, что спит, и врач не стала ее будить.

«Спала» Шура и тогда, когда приходила мать. После ужина палата опустела, и Шура вышла на веранду, придвинула легкое плетеное кресло, села и, облокотившись на перила, задумалась.

Диспансер находился на окраине, на высоком холме. Отсюда была видна вся панорама города. Откуда-то донеслась музыка, и Шуре вспомнилось училище, театр, репетиции. От мысли, что теперь она не только танцевать, а и ходить нормально, наверное, не сможет… все внутри у нее сжалось, похолодело, даже виски заломило.

Шура долго пролежала в больнице.

Утром из своего окна она привыкла наблюдать пробуждение города.

Утро она любила. С утра начинается день, и — она верила — в один из них может произойти чудо: она твердо встанет на ноги, пойдет по коридору и уйдет в жизнь, которая ей отпущена на земле, — так здесь, в больнице, часто говорят.

Однажды отец пришел навестить Шуру в неурочный час, еще до обхода врача, хотя в это время он всегда бывал на работе. Взволнованный, даже растерянный, он присел на край кровати, спросил дочь о самочувствии и рассказал:

— Я только что проводил маму на вокзал. Театр, который гастролировал здесь прошлым летом, пригласил ее на сезон. И мама согласилась. Они поехали на Украину. Тебе ведь сейчас лучше?..

…День был солнечный. Народу на веранду высыпало много. Все махали руками Шуре на прощанье, некоторые плакали, кто-то кричал ей вслед, чтобы не оборачивалась, когда выйдет…

Началась война.

Отца вскоре отправили на фронт. К Шуре приехала старшая сестра отца, тетя Лиза из Подмосковья. Она несколько дней ходила по городу, подыскивала подходящую для своего возраста работу и оформилась белошвейкой в госпиталь.

Однажды тетя Лиза сказала Шуре:

— Я говорила о тебе… Сказали, что могут принять. Решишь на месте. Работа не на ногах день-деньской, и карточка…

Шура вошла в коридор школы, где размещался госпиталь, и остановилась у дверей — в нос ударил запах лекарств. Сердце забилось толчками, к горлу комок подкатил… Шура попятилась, нашарила скобу на двери и поспешно вышла на улицу.

Она долго сидела на длинной скамье возле палисадника и думала, что же ей делать? Здесь все напоминает ту больницу, где она так долго лежала.

Дверь с шумом распахнулась, и из нее посыпали раненые. Одни в пижамах, другие в халатах с большими карманами, третьи в бушлатах. Некоторые на костылях, многие с перебинтованными головами, руками… Шура наблюдала за ними с сожалением и сочувствием, затем поднялась и решительно вошла в помещение…

Первое время Шура пришивала пуговицы, но скоро ее перевели в медицинскую канцелярию.

Жизнь у тети Лизы с Шурой протекала однообразно. От отца пришло всего одно письмо из Ленинградской области. От матери вестей никаких не было.

Тетя Лиза с Шурой вставали рано, кипятили чай с шиповником или со смородинником, пили и уходили в госпиталь. Если ожидалось поступление раненых, они вместе с другими оставались на ночь в госпитале, дремали на диванах или столах, помогали делать марлевые салфеточки или тампоны — ватные шарики — для перевязочной и операционной. А потом, — обычно это случалось ранним утром, — ехали на вокзал выгружать из эшелона раненых и сопровождали их на машинах в госпиталь. Возвращались домой усталые, ужинали и укладывались спать на одну кровать — вместе теплее.

Перед концом войны госпиталь закрыли. Тетя Лиза собрала самое необходимое, взяла с собой Шуру — и они переехали к ней в Подмосковье. Шура поступила работать в регистратуру поликлиники.

— Все, Даня!.. Все… — дрогнувшим голосом проговорила Шура, схватилась за поручень и поспешно вошла в тамбур вагона, но тут же обернулась и изумленно воскликнула: — Даня!.. Почему же мне-то в голову не пришло попытаться разыскать родителей?! Ты ведь… С чего же мне, Даня…

Состав тронулся и поплыл в темноту.

— Шура! Шурочка!.. — ринулся Данька и какое-то время бежал рядом с вагоном, пока не отстал.

— …Парень! Сыно-ок! — тряс Даньку за рукав старик… — Пересчетка началась. Ступай, отметься. Я уж готово дело, — старик показал морщинистую ладонь, на которой химическим карандашом была черкнута цифра.

Данька поднял голову, потер лоб, огляделся, спрыгнул с прилавка и на одеревеневших ногах, прихрамывая, направился к кассе.

Филипыч

Пуговица

Дорога предстояла не дальняя, но собирался Филипыч основательно. Напоследок взглядом еще раз проверил содержимое портфеля: тапочки, мыло, полотенце, сигареты, банка шпрот, бутылка водки, пара носовых платков и старая газета — на всякий случай. Все на месте.

Оделся Филипыч, перечитал, шевеля губами, открытку, перевернул, с безразличием поглядел на рисованные тусклые незабудки, сунул ее в карман вместе с мелочью, приготовленной на билет. Себя оглядел, пощупал кепку на голове и не спеша отправился на вокзал. Пришел он на вокзал заранее, чтоб не суетиться в последнюю минуту, не нервничать в очереди за билетом, чтоб все спокойно и обстоятельно было.

Время от времени взглядывал на часы, висевшие на фасаде вокзала, сверял со своими. Решил проверить билет — все ли в нем правильно указано — кассирши молоденькие, языками чешут, как только и работают?.. Расстегнул плащ, чтобы достать из