Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

кухню, кинул на табуретку плащ, попил из рожка чайника остывшей заварки, сел к окну, поразглядывал кусты и деревья во дворе, которые неторопливо, вроде даже лениво разгоняли в себе соки; проклюнувшаяся листва была бледна и не радовала свежестью. Глядя на квелую городскую растительность, он тем самым казнил себя безжалостно, потому что в это самое время ему ясно виделась деревенская, сочная и густая, жадная до тепла и света, природа.

В дверь позвонили.

Филипыч встрепенулся, на ходики взглянул — кто бы это мог быть? Однако, прихватив плащ и кепку, чтоб попутно и повесить их на место, поправил очки с веревочной перевязью вместо одной дужки, направился в прихожую.

— Анна?! — открыв дверь, громко воскликнул он. — Ты откуда взялась-то? — пропуская гостью в квартиру, защелкнул замок. — Вот как хорошо-то, что ты приехала! А я тоже только явился. Мы ведь с тобой могли разминуться, и я не узнал бы, что ты была, — крутил головой Филипыч, вешая свою и ее одежду.

— Могли, конечно. Долго ли… — с пониманием отозвалась женщина, — позвонила бы, подождала, да с тем и уехала…

— Я так тебе рад, Анна! Так благодарствую, что ты нашла время, зашла, ну прямо сказать не могу, как рад! Ты давай, разувайся, если хочешь, чтоб ноги отдохнули, платок сыми, в общем, чувствуй себя как дома! Садись к столу, чай попьем, поговорим, столь время не виделись! Ты куда с такой котомкой-то собралась? Или была уж где? — отодвигая ее поклажу в сторону, поинтересовался он.

— Воск привозила в магазин. Сдала, а вощину получила, все удачно вышло. Теперь надолго хватит. Давно собиралась, да ведь сам знаешь наши сборы-соборы, — с виноватой улыбкой объясняла Анна, оглядывая городское жилье.

Филипыч суетился: доставал сахар, масло, батон резать принялся, да нож, уронил, с кряхтеньем поднял, обругал себя, как только можно выразиться при женщине, да еще при такой дорогой гостье; сполоснул чайник горячей водой, чтоб заварить свежий чай.

Анна вымыла руки и взялась ему помогать. Из своей сумки достала пряники, домашнюю шаньгу с картошкой.

— Что так долго нынче в деревню-то не едешь? Завсегда в эту пору уж там жил. Бывало, погляжу: ходишь, топчешься, чем-то занимаешься. А нынче нет и нет… Уж думала иной раз: ладно ли все? Сегодня нарочно первым автобусом в город поехала, чтобы пораньше управиться да выбрать время, наведаться к вам, узнать, все ли живы-здоровы?

— Вот, сижу, как байбак… нагрезил на свою голову… Видно, и вправду, не живи, как хочется, а живи, как бог велит…

— Это уж так. Я ведь тоже еще перед пасхой собиралась, да вот когда вышло. Сам топором по пальцу тюкнул, делать ничего не мог — как уедешь? Потом ждали, когда корова отелится. То да се. А время идет. Ваши-то когда приехать сулятся?

— Скоро приедут. Думаю, через неделю дома будут. Да вот забота: мне бы к их приезду в деревню убраться, от греха подальше.

— Так что случилось-то с тобой, скажи ты мне толком, если не секрет? А то все вокруг да около, вокруг да около.

— Что случилось? — хмыкнул Филипыч. — Стыдно признаться и грех утаить. Очки я растоптал, вот что случилось!

— Как?

— А вот так! Не долго метил да хорошо попал! Теперь видишь вон какие ношу…

— Так почему они на полу-то оказались, что ты на их наступил? Место ли очкам на полу?

— Сам знаю — не место. Да вот… — И Филипыч без утайки, как на духу, поведал гостье, как пенсию получил, как выпил по случаю получки. — Собрался в глаза закапывать, очки снял, на стол положил, рядом с каплями. Только руку с пипеткой занес, только настроился… тут меня и повело. Хотел ухватиться за стол, да промазал, смахнул на пол и пузырек, и очки. Попятился… Только хрупнули… И выпил-то всего ничего, — виновато признался он. — Да иной раз и трезвого начнет валить хуже пьяного, — упавшим голосом договорил Филипыч.

— Ну и как теперь?

— Как теперь? Хожу в аптеку каждый день, порог уж обил. И сегодня ходил.

— Ну?

— Оправу подобрали, линзы ждут со дня на день. Обещают сделать сразу, как получат. Ну и ладно об этом, — перебил себя Филипыч. — Я уж сам себе надоел. Лучше порассказывай, как вы там? Какие новости? Ларион-то жив?

— Жив, жив. Сын приезжал, к себе звал, да он отказался, лето, говорит, проживу дома, а там видно будет. Дачники у Алевтины приехали, отдыхают, то что-то колотят да красят, то рыбачат. Ну, что еще? Нюрка ногу сломала, теперь уж без гипса приступать начала.

— Да ей бы и другую сломать!.. Грех так говорить, но чисто сохатый, а не баба. Везде все первая ухватит!..

— Ну уж так-то зачем? Она если сама для себя не промыслит, никто ей ничего не припасет. Пускай бегает, пока бегается. Волка ноги кормят. Что еще? — задумалась Анна. — Сашка корову купил.

— Сашка?

— Ну да.

— Корову?!

— Корову. Верка не ленива, добру пропасть не даст, любит, чтобы было чего есть-пить.

— Когда это они обзавестись-то успели?

— А вскоре после аксиньина дня. Ну вот. Теленочка уж бог дал.

— Н-ну, дела! Ты пей, ешь, чего бог послал, — оживился Филипыч. — Ну и Сашка! Вот дак да! Конечно, свое молоко дак хоть ночью пей! Плохо ли?

Анна пила чай и с улыбкой наблюдала за Филипычем, не совсем понимая его шумного изумления насчет Сашкиной покупки. О других деревенских новостях и рассказывать не стала — ему теперь уж и не до них. Поблагодарила за угощение, собралась и отправилась на автобусный вокзал.

Не прошло и недели, как Филипыч при новеньких очках, с рюкзаком за спиной, легко выставляя вперед полированную трость, шел от остановки автобуса к своему деревенскому дому. Постоял перед Сашкиной избой, опершись на трость, подождал — не окликнут ли. Никого не видать — все по делам разошлись.

Длинным этот день показался Филипычу. Избу проветрил, еду наскоро сварил, сходил к Анне за молоком, заодно и насчет бани договорился: когда затопят, чтоб позвали. Походил по огороду, планируя, с чего здешнюю жизнь начать, в колодец заглянул, посидел под березой на пеньке, покурил, повернувшись к солнцу спиной — линзы очков накалялись. А время ровно остановилось. В другую пору оглянуться не успеешь — дня уж как не бывало, а тут… А мысли все о Сашке, все об его корове.

«Мало ему бабы да двух ребятишек? А ведь еще и работа, и мотоцикл — какая-никакая, а техника! Или уж о жизни настоящей представления вовсе не имеет? — поглаживал себя по коленям Филипыч, поглядывая на соседский дом. — В его-то годы! Другой, будь ума побольше, смену бы