Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

в любую минуту защитить подругу. Белая курица отошла от корыта. Петух поклевал немного без охоты, не проголодался, значит, и отошел… Бабушка Поля, видя такое дело, задумалась: как же быть, всех вместе загонять или белую отсадить? «Посажу вместе», — решила она.

— Куть-куть-куть! — стала сзывать кур. Они одна за другой потянулись во двор.

Атаман опять повертел головой — все ли вошли — коротко прокукарекал и направился вслед за курами. Молодушка еще раз подошла к корыту, клюнула раз-другой и тут же побежала за петухом…

Бабушка Поля, прикрыв дверь, постояла, переждала короткий переполох и, когда за перегородкой все стихло, успокоенно подумала: что хохлатки — дуры — это всем известно, но что касается петуха?! Вон он, Атаман-то мой!..

Собака — друг человеку

Моросил дождь.

Все лето и всю осень нынче идет дождь, то переходя в ливень, то в стеклянистую мелкую крупу, но больше так вот — сеет и сеет, лишь изредка делая короткие, едва заметные передышки.

Федор сидел в кузове машины, один мужик среди девчат — студенток медицинского училища. Прикрепили к ним — в помощь слабому полу. Четвертый день он выезжает вместе с ними на уборку картошки. Отряжен на неделю. А после — к себе, в гараж, где он работает механиком, — станет заниматься своим делом. Вместо него поедет уж кто-то другой — опять на неделю. Надо так надо. Какая бы ни стояла погода, какой бы ни уродился урожай — убирать его надлежит. Никто из мужиков не отказывался, не указывал на другого, не жаловался на болезни, редко кто сетовал на колхозников, что за них «пахать» приходится, так сказать, по совместительству. Другое заботило: в гараже в такую ненастную осень у них работы с ремонтом машин тоже невпроворот, тоже впору помощь требовать.

Федор, в брезентовой куртке, натянутой поверх телогрейки, надев на фуражку капюшон, сидел у заднего борта, то курил, уставившись себе в сапоги, то смотрел на голый, в холодной испарине лес, то на дорогу. Знал он ее как свои пять пальцев, ездил по ней зимой и летом, днем и ночью. Летом дорога была красивая, не надоедливая однообразием. По кромкам каемочкой белели пыльные, но все равно веселые ромашки вперемежку с крестовником, ближе к осени по бровкам теплился розовыми свечками иван-чай. Вода в придорожных канавах отражала в себе облака, вершины ближних деревьев, переливалась, мельтешила бликами солнечных лучей. Местами ее процеживали нестройные — где густо, где реденько растущие, будто замшевые камыши или заросли крупной, затвердевшей осоки, и казалось, в этих местах вода пересыхала. Но скоро растительность редела, вода снова зеркально светилась и текла по бесконечно длинному ровику, как по колоде с зелеными, убеленными пушицей боками.

Ближе к лесу, по оподолью его, краснел ягодами шиповник вперемежку с малинником, желтоствольные сосны и прямые, как стрелы, ели возвышались над заросшим, хрупким и черным ольшаником, кое-где увешанным шишечками. Простирались поля, иные до далекой опушки, занятые льном или житом. Поля поменьше были засажены картошкой. На межах весело белели молоденькие белоствольные березки да черемушник. Иногда небольшие травянистые ложбины разделяли поля, а в иных местах, в неглубоких распадках струились, подмывая корни смородинника, речушки с желтоватой, но вкусной водой.

В погожее лето картошка в этих местах родилась хорошая, и крепкие зеленые кусты картофельной ботвы почти скрывали землю. Лен небесно голубел малюсенькими цветочками, шелковистыми, плавными волнами переливался от малейшего ветерка. Овес, отчего-то всегда неровно вызревавший, то нежно зеленел, то золотился рассыпчатыми кистями. Все ждало своего часу, своего времени.

Деревни редко попадались около пыльной дороги, больше виднелись в отдалении, на веселых холмах, где под угором угадывалась река.

Зимой дорога отблескивала полозновицей, накатанной санями и машинами; чистый снег по сторонам слепил белизной. На дороге ни бугорочка, ни выбоины. Иногда случалось видеть, как на березах висели косачи.

Нынешней, такой затянувшейся, ненастной осенью дорога эта на дорогу вовсе не походила. Скорее она напоминала перепаханное, не бороненое, а изрытое поле, вытянутое в бесконечность. Вывороченные, размичканные тракторными гусеницами да тяжелыми машинами, пласты холодно, неземлисто серели, торосами корежили дорогу; колеи были затянуты вязкой грязью.

Машины разных марок и мощностей неуклюже тащились по этой мешанине, заваливались набок, рычали натуженно, выкидывая из-под колес ошметки грязи. Никто никого не обгонял. Встречные машины долго разъезжались, и дело чаще кончалось тем, что трактор со скрежетом тащил забуксовавшую технику.

Машина, на которой ехал Федор, тоже скоро села на дифер и своими силами сдвинуться с места не могла. Федор раза два или три, пробравшись к кабине, сам садился за руль, чтоб шофер перевел дух да перекурил, — бесполезно.

Когда наконец вытащенная из глубоко пробитой колеи машина стала набирать скорость, Федор перегнулся через борт, нашел взглядом тракториста, поднял приветственно и благодарно руку и, сев на место, полез за сигаретой.

Сегодня немногочисленной группе девчат во главе с Федором предстояло одолеть гряды от места, означенного тремя порожними ящиками, до старого телеграфного столба, подпертого до половины бревном. На макушке столба уцелели белые изоляторы, а между столбом и подпоркой зеленела, как махонький продолговатый островок, устаревшая от промозглой сырости трава, и так она радовала глаз, притягивала к себе. Между этим зеленым островком и придорожной канавой рос хилый, низкий черемушник с редкими, ржавыми листьями, опутанный до половины задеревеневшей, коричневой травой-дурниной.

Девчата, продрогшие в дороге, быстро сложили на ящики сумки с едой, потуже затянули платки, разобрали лопаты и, с трудом выпрастывая из сырой земли затяжелевшие сразу сапоги, разошлись, выстроились поперек небольшого поля и взяли направление к намеченному рубежу.

Федор проворно таскал ведра с картошкой, ссыпал ее в приготовленные мешки, подбадривал свою бригаду, шутливо называя девчат мужиками.

Дождь кончился, и хотя небо, серое и тяжелое, по-прежнему низко висело над землей, настроение у всех повеселело. Иногда то в одном конце, то в другом слышался смех и громкий говор, а чаще раздавалось: «Федя, сюда!», «К нам, Федя!», «Сюда, Федя!»

— Федя! Федя! Федя!

И Федя поспевал за всеми и всюду, да не просто поспевал, а и шутку выдавал, и поговорку — к случаю. Покурить только времени не выпадало, и когда делалось невтерпеж, он громко командовал:

— Перекур, мужики!

Некоторые из девчат тут же присаживались на ящики, отдыхали, иные, неуклюже вышагивая в сапогах с налипшей землей, отходили к кустам или к воде, мыли руки, поправляли платки, а после окружали Федора.

А он курил, переговаривался с ними, но, заслышав натужный рев мотора, поворачивался к дороге, с жалостью и сочувствием глядел на измученную, побитую по такому бездорожью технику и невесело раздумывал, что достается ей нисколь не легче, чем людям,