Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Наспех, кое-как закиданная ветками, лежала мертвая собака. Лоб рассечен, может, лопатой или топором, но удар был такой, что треснула кость и оттуда чуть вытекала серая жижа, смешавшаяся на морде с зачерневшей кровью. Перебитые лапы, увеченно вывернутые, лежали наполовину в воде, глаз один открыт, пустой живот вовсе ввалился и во впадине скопилась вода, стекая каплями по синим, обвислым соскам, шерсть смята, видимо, добивали чем попало…

Федор пораженно стоял над убитым, замученным животным.

— Люди! Да что же это такое?! Если бы эта самая собака укусила кого или напугала — и тогда такая кара была бы слишком жестокой. А когда так вот… зверски убивают собаку, виноватую-то лишь в том, что приспичило ее ощениться не в тепле, не в конуре, а тут, на кромке картофельного поля, в такое ненастье — это уж зверское убийство, и несправедливо, что никто не предстанет перед судом.

«Но ведь мне же писк послышался! — перебил свои раздумья Федор и стал заглядывать в сплетения корней и трав, в воду, кругом…

Осиротевший щенок тем временем выпростался из дурнотравья, услышал, почувствовал, что кто-то есть поблизости, мотая слепой головой, подполз к матери и жадно, нетерпеливо стал перебирать непривычно холодные, пустые, затвердевшие, как сосульки, соски.

— Ох-хо-хо!.. Собака ты, собака! — Федор дотянулся до щенка, отнял от неживой матери, прижал к себе, сунул палец в рот. Вспомнил про молоко, достал бутылку из кармана, сложил ладонь лодочкой, влил в нее молока и принялся тыкать щенка мордочкой.

Федор подливал и подливал молока в ладонь. Щенок хлопал языком, разбрызгивая его, и в рот ему попадало вовсе мало — не приучен еще лакать из посудины, сутки, от силы двое на свете живет, и сам Федор, задумавшись, часто тыкал его мордой невпопад, мимо. Подсознательно он понимал, что голодного, будь он хоть человек, хоть собака, кормить надо осторожно, помаленьку, чтоб с кишками заворот не произошел, а у этого щененчишки что еще и за кишки-шнурочки тонюсенькие…

Федор неторопливо снял с себя телогрейку, бросил ее к столбу, туда, где вчера лежала его мать, уложил задрожавшего после теплых рук щенка, второй полой прикрыл его сверху, похлопал, как побаюкал, и поднялся с колен. Выпрямился, постоял, собрался закурить, да передумал.

Машины по дороге проходили пока редко. Вот через час-полтора поедут, заурчат, надрываясь моторами, закултыхают по ухабам, глубоким колеям, с людьми в кузовах и фургонах.

Федор сходил за лопатой, оставленной под бугорком сырой, полусгнившей картофельной ботвы, определил место — посередке меж столбом и подпорой, и принялся рассекать дерн. Заголил его, еще постоял, опершись на лопату, неторопливо закурил, как перед большой работой, и начал выбрасывать на сторону тяжелую, липкую, переплетенную травянистыми корешками землю, а сам все взглядывал на собаку, которой теперь уж все равно, где лежать, на щенка, угревшегося под телогрейкой, на непривычно маленькую, мелкую пока еще могилу, какие, бывало, украдчиво и спешно копали на фронте.

На лопату комом налипла земля. Федор с сердцем ударил ее о столб, снова налег на нее, но пласт так и не вывернул — глаза замутило слезами. Федор не унимал слез, не смахивал, длинно и сипло всхлипывал, выворачивая землю. Когда покончил с нелегким, безрадостным делом, напоследок подровнял, прихлопал вязкую, как глина, землю.

— Ты уж прости меня, тварь безответная… Прости! Обнадежить-то я обнадежил, а вот как все вышло… Кабы знал такое — в беремя да и… Щенков твоих, видать, разобрали, и теперь они кто где пищат, поди, мать ищут… Одного не углядели… при тебе вот остался. Молочка полакал, угрелся в фуфайке, посапывает вон… И все у него впереди: и жизнь, и смерть. Я не пообижу. И люди ведь не все бандиты да поганцы… одна паршивая овца, как говорится… Ну, пусть земля тебе пухом… Хотя какой там пух — в ямине уже до половины воды. Вечером, когда буду дома — помяну тебя… Ну, так прости. Пойду я. Идти надо, работать. Скоро уж мужики мои явятся — такие славные, работящие девки…

Федор подкладкой кепки утер мокро с лица, взял лопату, еще постоял, поникнув головой, над свежим холмиком, подобрал щенка, и, сгорбившись, пошел по размешанной пашне.

Нюськин Зяблик

Многие девчата — Нюськины одноклассницы — уже решили, что после окончания семилетки уедут из деревни: одни собирались заканчивать в городе десять классов и поступать в институт, другие мечтали учиться в техникуме, третьи — поехать куда-нибудь на комсомольскую стройку.

Нюська из деревни уезжать не собиралась — жалко мать оставлять одну. И Зяблика тоже жалко. Конечно, если бы мать захотела — они вместе могли бы уехать в город и поселиться у Нюськиного двоюродного брата.

Он не раз уже звал к себе Федосью — Нюськину мать, мол, дом свой, места хватит.

Федосья, отвечая на письмо, благодарила его за заботу, за приглашение, но покидать родной угол не собиралась, по-прежнему работала в своем совхозе; летом пасла коров, а зимой хозяйничала на скотнике.

Нюська с малолетства, почти с тех самых пор, как появился у них Зяблик, помогала матери на пастбище. Она помнит, как отец с матерью, нарядные и веселые, оживленно разговаривая, вели домой длинноногого пугливого жеребенка — правление совхоза вырешило Нюськиному отцу, как лучшему конюху, в награду за многолетнюю и безупречную работу.

Нюська семенила рядом с матерью, крепко держалась за ее руку и пряталась за мать, если жеребенок натягивал повод и уросливо закидывал голову.

Когда жеребенка ввели в ограду, Нюська торопливо взбежала на крыльцо и отсюда, из безопасного места, наблюдала, как он, норовисто выгнув шею, шарахался то в один, то в другой угол двора, затем останавливался, тонко и сипло ржал и снова бежал, подкидывая зад.

Отец растворил стойло, но жеребенка не загонял, ждал, когда освоится и сам зайдет. А он все метался по двору и вдруг неожиданно остановился перед Нюськой, да так близко, что она попятилась, собралась зареветь, но раздумала, внимательно на него посмотрела и сказала:

— Зяблик!..

Отец с матерью переглянулись, обрадовались. Отец подошел и начал ласково гладить жеребенка по короткой гривке, повторяя: «Зяблик! Зяблик! Вот он, наш Зяблик». После этого поманил его в угол двора, в приготовленное теплое и чистое стойло.

Однажды отец вывел Зяблика за ограду, позвал Нюську и, легко приподняв ее, усадил на спину Зяблику. Мать, прижав руки к груди и чуть подавшись вперед, испуганно, с тревогой наблюдала, как Зяблик недовольно замахал недлинным хвостом, норовисто замотал головой, упираясь передними ногами.

Отец, придерживая Нюську сбоку, похлопал жеребенка по спине, присвистнул и тронул