Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— Завтра же велю Антону записать которых на площадку. — И ушла в кухню.

Отец вбил новый гвоздь, повесил зеркало на место, и мы с той поры больше его не трогали.

В переднем углу был угловик, над ним полочка с иконами, перед которыми в праздники мать зажигала лампадку. В другом углу один на другом стояли два кованых сундука, покрытых ковриками из лоскутков. В верхнем сундуке лежали рубахи, белье, полотенца, в уголке — сверток с документами. Туда же мать убирала письма, нечасто приходившие от родственников, и отцовскую получку. В нижнем сундуке хранились скатерти, Ольгино новое одеяло и другие вещи поценней.

У заборки, разделявшей избу на комнату и кухню, стояла узкая железная кровать, заправленная одеялом из разноцветных клинышков. Одна спинка кровати была прикручена проволокой к гвоздю в заборке — чтоб не шаталась. На кровати спала старшая сестра Ольга, а иногда отдыхал отец.

На окнах висели филейные шторы из суровых ниток в половину окна: мы их сами вязали и расшивали. Крашеный пол по праздникам застилали домоткаными половиками в широкую полоску, стол и угловик покрывали кружевными скатертями, которые когда-то давно связала мать, — и в избе у нас сразу делалось красиво. В эти дни мы вели себя смирно, по полу ходили босиком, не возились, чтоб не сбить половики и не запачкать скатерть. Но такое житье быстро надоедало, и мы бурно радовались, когда наступали будни, половики с полу снимали, вытрясали и укладывали на кровать под матрас, а скатерти убирали в сундук — до следующего праздника.

Еще в комнате было много табуреток, красных и желтых, потому что когда красили пол, то оставшейся краской подновляли наиболее старые из них. Отцовская седуха у окна стояла, а ближе к порогу, на кирпичах, как тумба, располагалась чугунная печка, круглая, с плоским верхом, состоящим из множества кругов. Если печка топилась — по избе расплывалось сухое, мягкое тепло, а на железном листе, прибитом на полу перед печкой, играли солнечные зайчики, пробившиеся в ровные дырочки внизу дверки. В простенке у порога была вешалка — десяток вбитых гвоздей с надетыми на них катушками из-под ниток.

На ночь стол оттаскивали, стлали на полу от стены до стены постель, и мы спали на ней вповалку.

Линия перед нашим домом делала пологий изгиб, будто нарочно подворачивала поближе, и оттого, наверное, когда мимо проходил состав, особенно товарный и особенно ночью, изба наша начинала мелко подрагивать, сначала потихоньку, затем сильнее, сильнее, и казалось, она вот-вот сорвется с места, и тоже помчится вслед за составом. Но шум постепенно затихал, и изба, еще чуть подрожав, успокаивалась, замирала до следующего поезда. Мы, ребятишки, могли безошибочно отличить басовитый свисток «Феликса Дзержинского» от густого гудка «Серго Орджоникидзе», а уж от тонких, пронзительных свистков маневрушек — и подавно.

Семья у нас большая: девять ребят да отец с матерью. Старшая сестра Ольга — невысокая ростиком, белолицая, плотная, как репка, подвижная и веселая. В детстве она тяжело болела скарлатиной, и после этого русые волосы ее стали виться крупными кольцами. На левой щеке у Ольги отметина, как родимое пятнышко: маленькую клюнул петух. Смеялась Ольга звонко, заразительно, делала все ловко и споро. Она ходила в рукодельный кружок и дома в свободное время строчила для себя наволочки и комбинации — в приданое. У Ольги уже был синий шевиотовый костюм и коричневые туфли на венском каблучке, с двумя ремешками крест-накрест. Для нас обутки шил и чинил отец, а вот Ольге сшили туфли на заказ.

С Ольгой мы жили дружно, я ее очень любила, мне нравилось наблюдать, как она старательно и красиво вышивает, часто думала, что, наверное, трудно быть в семье старшей. Но что бы мать ни заставила, Ольга все исполняла, не сердилась, не препиралась, как мы, не говорила: «Опять я?» Глядя на Ольгу, и я старалась не отлынивать от дел.

За Ольгой шли братья. Коля и Володя, близнецы, спокойные, трудолюбивые и очень дружные. Светлые волосы у обоих крутыми козырьками торчали над лбом, руки были крепкие, губы полные, голоса грубоватые. Они носили одинаковые рубахи и фуражки, одинаковые сапоги с союзками. По имени их почти никто не называл, им говорили «парни» или «ребята». И дела для них подбирали такие, которые сподручней делать вдвоем: копны на покосе носить, дрова пилить, навоз в огород вывозить.

Были у парней и свои занятия: они выстругивали из липовых поленьев фигурки разные, делали сапожные шпильки, гнули из фанеры чемоданы.

Отец уважительно относился к увлечению сыновей-близнецов, иногда подолгу рассматривал чемодан или замысловатую фигурку, чуть заметно улыбался и бережно клал на место.

Антон, третий брат, был двумя годами моложе близнецов и вовсе на них не походил. В семье он вел себя наособицу, при случае командовал нами, проверял тетрадки: сам он учился хорошо. Из пионеров перешел в комсомол и стал выполнять много общественных поручений: отвечал за школьный уголок природы, по вечерам чертил какие-то диаграммы, графики и схемы. Со старшеклассниками в школе разговаривал как равный, если было дело, смело входил в учительскую, отчитывал на перемене раздурившуюся малышню. И в школе, и дома Антона часто ставили в пример.

У Антона было особое увлечение: он любил рисовать портреты. Срисовывал их с открыток, с картинок, со старых учебников. Он доставал жесткую белую бумагу, клал перед собой карандаш, линейку, резинку, расчерчивал лист на клетки, на такие же клетки делил портрет или картинку и старательно, по клеткам срисовывал. Мы, бывало, облепим стол со всех сторон, глядим и не дышим, чтобы не мешать, а после подолгу с завистью и интересом рассматриваем нарисованный Антоном портрет Ленина, Пушкина или Гоголя. Мать с испугом и восторгом больше смотрела на Антона, чем на портрет.

Однажды мы не успели разойтись из-за стола, как Антон поднялся и решительно заявил, обращаясь к матери:

— Мама, завтра мы будем закрывать церковь, убирать крест — постановление такое вышло. И нам тоже надо снять иконы. Религия — это темнота и дурман, отсталость и опиум… Ты сама или мне?.. — смешался Антон, посмотрев на мать, изготовившуюся перекреститься после еды.

А она, с занесенной ко лбу рукой, так и замерла. Все молчали. Васютка стал слезать со скамейки, не дотянулся ногами до полу, упал и захныкал. Мать очнулась.

— Вот что, сынок, — она медленно опустила руку, оглядела всех и устало, но твердо заговорила: — Что вы там решили насчет церкви — дело ваше, раз решать взялись. Токо что я тебе скажу: переделывать нас не тебе. Мал еще. Да и поздно… А не