Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

А на покосе еще лучше: раздолье, птицы поют, речка на перекатах журчит, будто хохочет. Идти только далеко, да еще через гору. Но я не жаловалась. Отец подбадривал меня:

— И ведь мала девка, а бежит ходко, вперед всех! Ну и помощница! Ну и умница!

Я от радости не знаю, что бы еще такое сделать?

Отец на покосе становится каким-то необыкновенным, бодрым, вроде даже молодым. На нем белая рубаха навыпуск, ворот расстегнут. Ветер рубаху на спине пузырем надувает, волосы пошевеливает. Ж-ж-жить, ж-ж-жить — валится скошенная трава и поблескивает на солнце срезами. Запах такой, что голова кружится. А отец косит да косит, широко расставив ноги, далеко за спину замахиваясь косой, и вдруг позовет:

— Кланя, гляди-ко, какой тут варнак сидит! Ядреный! Забирай-ка его в корзину.

Я приседаю перед красноголовиком, срезаю его, а рядом еще один, еще. Отец улыбается, радуется моей радости и высматривает, нет ли еще где грибов поблизости. К вечеру так, незаметно, и набирали мы с ним полную корзину.

Покос наш выходил к Комасихе одной ложбиной. Травянистая и веселая, она пологим спуском выбегала на камешниковый берег, поросший осокой, копытником, диким луком да пиканником.

Выше ложбины, километрах в двух, Комасиху разделял остров, все называли его Ивановым островом. Один рукав реки, широкий и полноводный, прибойно ударял в наш берег и, обогнув остров, с бурлящим шумом устремлялся к другому рукаву, радостно сливался с ним, будто успел стосковаться в недолгой разлуке. Тут Комасиха разливалась в широкое плесо и достигала на другом берегу отвесных скал в темных пятнах ельника.

Когда покосники после обеда отдыхали, мы выбегали на обрывистый берег плеса, складывали руки трубой и кричали:

— Кто украл ключи от магазина?

— Зина… Зина… Зина… — отвечало эхо, отскакивало от скал, западало в ельниках и терялось в далеких синих горах.

— Кто была первая дева?

— Ева… Ева… Ева…

Мы, затаив дыхание, слушали, как истаивало, умирало эхо.

И еще часто мы усаживались на этом берегу перед закатом солнца, глядели. Спокойная вода то в одном, то в другом месте расплывалась кругами: это кормились и играли щуки и хариусы. А ближе к берегу живыми серебряными серпиками выскакивали из воды ельцы, сверкнув в воздухе, хватали зеленоватых мошек и булькали в воду. Табуны мошек легким газовым платком то опускались низко над водой, то взмывали, столбились, кружили высоко в воздухе, будто приподнятые ветром, и снова медленно оседали.

Хорошо на покосе.

Но совсем другое дело, когда отец заканчивал страду и приплавлял сено. Тогда мать ублажала его, как только могла, сама за вином бегала, угощения перед ним всякие ставила.

Плавить сено по Комасихе — дело трудное и рисковое.

В одном месте река делала унырок.

Может, в весенний разлив, может, от повального ветра, налегла она когда-то на скалистый берег, промыла под камнем себе дорогу и теперь почти вся в этом месте с шумом, будто очертя голову, уходила под скалу, скрываясь во мраке. Может, она там билась о каменистые глыбы, ворочалась, ревела и изгибалась в неволе, но на свет река показывалась прозрачная и спокойная, принимала в себя неширокую излучину и катилась дальше. Ходили слухи, будто немало Комасиха подхватила зазевавшихся или не очень сноровистых пловцов и вместе с лодками и даже с плотиками затащила под скалу. Все могло быть, потому что иногда выныривали из-под скалы обломки жердей, ощепье разное. Они кружились, уходили под воду, снова всплывали и, когда попадали в русло, уплывали, устало, успокоенно покачиваясь на воде.

Ленька рассказал, как плавил однажды с отцом сено.

На каждом перекате отец бродил в студеной воде, сталкивал плот с отмели. В одном месте даже сгружать сено пришлось: плот осел низко, и столкнуть его отцу было непосильно.

Когда доплыли до унырка, отец велел Леньке убираться с плота, бежать по берегу, а сам впрягся в веревочную лямку и, натужившись из последних сил, перетаскивал плоты по кромке воды, чтобы течением не затащило в унырок. Когда миновал стремнину, причалил к берегу. Закрепив плоты за мертвяк, отец долго лежал с закрытыми глазами на желтоватой жесткой траве и тяжело дышал. Мокрые штаны и рубаха облепили тело и, казалось, еще больше затрудняли дыхание. Кожа на руках и на ногах сделалась дряблой и покрылась мелкими белыми морщинками, взбухшие вены на шее медленно расслаблялись.

Немного отдышавшись, отец разделся донага, выкрутил штаны и рубаху, вздрагивая всем телом, натянул сырую одежду и попросил Леньку свернуть ему цигарку. Закурил, огладил мокрые усы, посмотрел на реку, на плоты, мельком на Леньку взглянул и сказал:

— Ну слава богу, теперя доплывем. Гляди, дак еще засветло успеем. Опасаться боле нечего. — Помолчал, докурил цигарку, вдавил окурок в землю. — Больно-то дома не болтай. Мать и так беспокоится. Если озяб, дак бежи пока берегом. Согреешься — тогда уж на плот…

Мать за свою жизнь настолько изучила характер и норов отца, что знала загодя и наверняка, как и когда с ним надо обходиться.

Вот в огороде копать подоспело. Старшие в школе, да и домой им уроков помногу задают, мы — помощники незавидные пока. Так мать к этой поре всегда бражку ставила. Подгадает, когда у отца два выходных кряду, угостит его бражкой, хорошо закусить даст, все честь честью сделает, а затем маленько его рассердит.

И все.

Уйдет отец в огород — не докличешься. Половину огорода вскопает — и хоть бы что. Копает, цигаркой дымит. Рубаха на крыльцах потемнеет от пота. Обедать пора, а он и ухом не ведет.

Ел отец по-крестьянски степенно, неторопливо, крошки не уронит, ложку с супом несет ко рту над кусочком, чтоб на стол не накапать. Большой палец на правой руке смешно оттопырится. Усядемся мы за стол, начнем есть, и тут кто-нибудь из старших ткнет другого в бок и покажет на оттопыренный отцовский палец, смешно торчащий кверху. Тот не удержится, захихикает, за ним Ольга — это уж обязательно! И пошло! Мать смотрит-смотрит да и турнет из-за стола того, кто первым начал. За ним Ольгу. А мы уж сами уходим гуськом из-за стола, не в силах удержаться от нахлынувшего не ко времени смеха.

Отец, оставшись за столом с матерью да малышами, посмотрит на нее и тихонько скажет:

— Ну вот, теперь свободно, ешь…

Мать не выдержит: или заругается, или заплачет.

Тогда мы снова садимся за стол и едим уже молча.

Но однажды произошло у нас дома такое, после чего мы уж никогда больше не смеялись над отцовским пальцем.

В первый день