Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

корневища, упавшие деревья, вершинник, сучки, сохлый, жилистый болотный багульник — ощетинены, как шилья, как колючая проволока… Только станешь наклоняться, непременно наткнешься на них, того и гляди глаза выткнешь. Руки в кровавых царапинах. А ягод, ягод! Как в наказанье! Крупные, яркие, они свежо светились, горели на зеленом мху, будто и не было здесь ни зимы, ни войны…

Скоро обессилели. Остановились, огляделись вокруг — и жутко сделалось! Черные, как обугленные, без единого сучка, без единой зеленой веточки, изредка маячили мертвые, чахлые деревья по всему болоту, из края в край. Почва под ногами сделалась до жути топкой. Мы потеряли представление, с какой стороны шли: кругом гиблое болото и ничего больше… Вначале, когда еще можно было выбирать ягоды с ближних кочек, реденько попадались блеклые от ветра и дождей какие-то лоскутья на вершинах, то пожелтевшие, истлевшие обрывки газет, продетые на верхушки тощих, как веретешки, дерев.

До войны мы иногда ходили на дальнее болото за клюквой с ночевой и пятнали такими отметинами дорогу, чтоб после по ним выходить. Бывало, чего только не навешаем на сучья! С вечера наложим в котомки банок, тряпья, лапти старые… Может, те газетные обрывки да лоскутья тоже путь обозначали? Но мы тогда не думали о том, значения никакого не придавали…

Воздух сделался густым, удушливым от перезимовавших, но не погибших зарослей болотного багульника — прямо-таки камфарный, приторный, терпкий запах источали они. В голове начало шуметь, ударять в виски, мутиться. Идти делалось все труднее: одной ногой шагнешь, другую вытащить не можешь — засасывает, затягивает все глубже, и в провальный след тут же, на глазах наливалась вода, густая, зловонная, пузырящаяся…

Начало смеркаться, наплыл туман, густой, тягучий, мутный, когда ничего за два-три шага не видать, только топь за дурманный запах… Аня уж потеряла, вернее, не смогла вытащить из болотной жижи сапог, там он и остался, и жижа скоро над ним сомкнулась. Она расстегнула пальто, ворот кофты и все судорожнее шарила и шарила рукой у горла, патом осела и захныкала, не заревела, не закричала, не застонала, а именно захныкала, когда нет голоса, чтобы громко зареветь, нет слез, чтобы разрыдаться, — безысходно так, обреченно. Потом прижала руки к животу и то переломится в пояснице, упадет лицом в спутанный мох, то оттолкнется, выпрямится. Я подумала: ее рвать, тошнить тянет. Бреду к ней, ползу — где как придется. А она вся белая сделалась, дышит с трудом. Я, откуда и сила взялась, подхватила ее под мышки, стою на коленях, чтобы и самой не завязнуть ногами, а глазами шарю вокруг, выбираю кочку повыше да пошире, чтоб с деревцем посередке, чтоб двоим уместиться… Одну подходящую присмотрела и со слезами принялась умолять Аню помогать мне маленько — перебирать ногами… Говорю, что выберемся, вот увидишь! Что ночь перетерпим как-нибудь, а там и выйдем… Есть же где-то конец этому болоту, должны же быть где-то люди… Нам бы добраться только вон до той, большой кочки…

Тут Аня как вскрикнет, как поднимет себя!.. Встала, взвыла как-то не по-доброму, по-звериному… Ее подбросило, и со всего-то маху рухнула она вниз лицом… Да угодила на пень, не видный из-за кочки… Дрогнула плечами — и все!

Я долго возилась, пока перевернула ее, пока обмыла разбитое лицо, черпая ладошкой застойную воду, пока уложила как поудобней, и стала искать пульс на руке… и не нашла. Ее же платком, приспособленным вместо шарфа, накрыла ей лицо, руки сложила как полагается… Подумала еще: снять бы с нее пальтишко — ей-то уж все равно, а у меня зуб на зуб не попадает, и ночь впереди — подостлала бы или накрылась… Не сняла. Даже и не знаю почему. Не сняла, и все. И не ревела над Аней, а пожалела только, что не я, а она умерла… А мне вот снова мытарства принимать, идти-брести…

Посидела я, посидела возле Ани да и принялась мхом ее укрывать. Рву мох, а он длинный-длинный! Сначала ноги обложила, потом живот, руки, грудь… Лицо никак не могла решиться завалить сырым, прелым мхом. После натеребила его большое беремя, опустила, как копну, на нее сверху и побрела к той кочке, которую приметила. Добралась. Утоптала место вокруг ствола, чтоб за ночь не засосало, не завязнуть чтоб. Обхватила сухую лесину руками — ничего, какая ни на есть опора. Свой платок сняла да им и привязала себя к дереву… Даже подремала маленько, пока ноги не остамели.

Вокруг мрак, сырой, удушливый воздух и мертвое болото… Ладно, что ноги не в воде, тогда бы не стерпеть — кочка попалась сухая, не топкая. Три спички еще хранились в коробке, костерок бы развести, да в такой погибели и днем с огнем не найти сухих сучков, не говоря уж о бересте. В потемках искать — дело вовсе бесполезное. А спички, может, еще пуще сгодятся…

Стала думать о хорошем. Вспомнила, как по морошку ходили. Но то болото было сухое, веселое. Выйдем, бывало, на теплую, солнечную лужайку, густо усыпанную тяжело набрякшей, сочной морошкой, готовой вот-вот капнуть! Кругом желто! И дух другой, морошечный, ароматный, как мед! Ползаем на коленках по мягким мхам, в угарной ягодной благодати! И тебе ни слепней, ни комаров. Теплынь! Сосны отдают жаром. А мох внизу влажностью холодит!.. На всю жизнь память!

Выйти бы поскорее из этого гиблого, неродного болота… Подышать бы черемухами под окошком… Только доведется ли? Может, как Аня…

Ночью выпал снег.

Все бело сделалось, недвижно, как в сказке. Снег смертельно-белый, чистый, ослепляющий до рези в глазах. И по нему, по белому, то там, то тут маячат черные инвалидные деревья, даже не деревья, а суховатые, кривые колья… Припомнились выброшенные посленовогодние елки… Мне всегда было невесело глядеть на них. Недавно они стояли такие красивые, нарядные, а теперь сухие, облыселые, в клочьях ваты да всякой мишуры. Валяются, бедняги. Даже сжечь их никто не догадывался. Повеселились люди и выбросили на помойку…

Вокруг сделалось дико, снежно, жутко. И такая меня тоска взяла, такая тоска, что и не сказать про нее словом. Хоть бы на полчасика домой…

Язык от кислого болел, весь в трещинах, казалось, даже в язвах. Воды бы попить хорошей, прозрачной, а еще лучше — молока… Пожалела, что, когда можно было, не пила, чуфарилась. А есть хотелось нестерпимо. Попалась на пути молоденькая сосенка — откуда и взялась среди гиблого болота, как сохранилась, не сгнила?! Стоит, зелененькой хвоей топорщится. Погладила я ее ветки, и пальцы нащупали на кончиках их свежие желтенькие почки — побеги. А они вкусные, сладковато-кислые. Обшарила я всю сосенку до