Праведные убийцы - Инго Шульце

жизнь. Она была не в состоянии шевельнуться или ответить. Ее рука всё еще лежала на столе, словно угодив в ловушку. Меньше сантиметра оставалось между их руками. Непостижимым образом Норберта Паулини тронула макушка Хильдегард Коссаковски, на которую он бросил взгляд.

Он и сам не верил, что такое возможно, но осуждения и упреки, которые уже приходилось слышать от Марион Форпаль, повторились и заставили его окаменеть. Даже табличка, вывешенная следующим утром на стеклянной двери, была слово в слово похожа на ту, что висела на двери полковой библиотеки.

Он же чувствовал себя как Эжен де Растиньяк, когда тот, стоя на кладбище после похорон папаши Горио, взглянул на Париж и тихо сказал: «Посмотрим, кто кого!»

часть 1 / глава 9

Благодаря кудесничеству госпожи Катэ на кухонном столе Паулини появилось свидетельство, которое лишь оставалось подписать. Для человека, знакомого с истинным положением вещей в Восточной Германии, это звучало неправдоподобно, однако госпожа Катэ и ее старые знакомые выяснили, что деятельность предприятия Доротеи Паулини приостановлена не была, а кредит был погашен Клаусом Паулини, вернее его матерью. Бухгалтерские книги всё еще были актуальны как с практической точки зрения, так и с точки зрения учета.

Объявление в «Унион» — шесть сантиметров, две колонки — и в «Саксонской газете» — одна колонка — ознаменовало повторное открытие «Магазина антикварной книги и книжного магазина Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини» в пятницу, 23 марта 1977-го. Дату предложил отец, это был день рождения Доротеи Паулини. Ей исполнилось бы сорок восемь.

За это время был установлен отдельный звонок, а на садовой калитке повешена табличка. Госпожа Катэ представила Норберту «дона Педро» — ее старого, пропахшего сигаретным дымом бухгалтера. Государственный книжный магазин был готов в пределах возможностей отправлять все заказы господина Паулини при условии незамедлительной оплаты.

Отец помогал с ремонтом и шлифовкой полов, штукатуркой и покраской стен. Они очистили штукатурку от предыдущего слоя краски. В передней комнате проступали силуэты птиц, в задней — головы, которые, несомненно, принадлежали ангелам или музам. На изготовление стеллажей ушла треть наследства, несмотря на то, что Норберт ограничился отделкой только «девчачьей комнаты», как ее тут же окрестил отец. Для другой должно было хватить старых стеллажей и тех, что он отхватил в антикварной лавке. С того момента, как его драгоценности наконец прибыли, Норберт Паулини не мог успокоиться, пока последняя книга не обрела своего места. Он впервые посмотрел на все книги, собранные вместе. Бóльшую часть он знал лишь как часть стопки. Некоторые до сих пор таились в ящиках и коробках. Теперь же каждая предстала перед ним как личность, каждая была готова к тому, что ее возьмут в руки, каждая могла выйти вперед и отойти назад, сменить место. Вместе с Норбертом Паулини книги начали новое существование.

Больше всего времени занимало установление цен, хотя это и давалось ему легко в силу опыта. Цены у него были выше, чем у Хильдегард Коссаковски. Сложность заключалась в другом. Многие книги носили следы его карандаша. Каждая задавала вопрос: «Можно мне остаться? Мне нужно уйти?» На самом деле он хотел оставить себе всё.

К тому же полки оказались прожорливыми, они прямо-таки проглатывали книги. С содроганием Норберт осознал, что он вовсе не обладает несметным количеством книг, о котором твердили госпожа Катэ и отец. Более того, никто не предлагал книги по его объявлению. Но однажды это случится, и ему ничего не останется, кроме как в одиночку встретиться лицом к лицу с тем, кто хочет избавиться от книг.

часть 1 / глава 10

В день открытия госпожа Катэ сделала особенно высокий пучок. Спустя час на кухне Паулини она всё-таки не выдержала и пошла проверить входную дверь на предмет работы звонка. Как только церковные колокола отбили полдень, пришли первые гости. Две юные леди вручили Норберту Паулини мраморный пирог с зажженной свечкой посередине.

— Нас послали из государственного книжного магазина, — сказала высокая, выглядевшая как надменный юноша времен Ренессанса.

— Желаем удачи! — добавила вторая, с широким девичьим лицом.

На ходу он задул мерцающую свечку и поставил кекс на стол рядом со старым кассовым аппаратом, который бодрствовал в прихожей, ведущей в комнаты с книгами. И что ему теперь делать с этими дамами?

— Желаете осмотреться? — Он объяснил им схему, по которой были расставлены книги.

— Не по алфавиту? — прервала первая и тут же прикрыла рот рукой, словно почувствовав себя бестактной.

— Книги расположены по высоте в соответствии с определенной эпохой, — совершив четверть оборота, кончик его правого указательного пальца пробежался по примыкающим друг к другу полкам старого стеллажа. — Это временной пласт. Каждый стеллаж хранит литературу той или иной страны.

Он прошелся пальцами сверху вниз по полкам с французами, при этом было слышно, как ногти касаются дерева.

— В таком случае современная литература должна находиться в самом низу, — подытожил юноша эпохи Ренессанса, прохаживающаяся так, будто подсчитывала полки — от скудно заполненных до совсем пустых.

— Время покажет.

— А немцы? — спросила та, что с девичьим лицом.

Норберт прошел между ними к прихожей и толкнул следующую дверь. Красота, симметрия и точные линии фасадов стеллажей, возвышающихся до самого потолка с лепниной и разделенные всего двумя окнами, заставили девушек медленно кружиться на месте.

— Это мореный дуб, — его голос нарушил их молчание. — Столярные плиты, мореный дуб, облицованный шпоном. — Откуда это надменное выражение лица?

— Неужто он вам еще ничего не предложил? — прервала тишину госпожа Катэ. Рукопожатием она поприветствовала девушек, представившихся по именам.

— Госпожа Катэ, — сказал Паулини. — «Пансион Катэ» в «Вилле Катэ», владелица, так сказать.

— Всё равно ведь ты всё унаследуешь, — возразила госпожа Катэ и «украла» юных дам, как она это назвала. — Знаете, он же всё на кон поставил. Всё.

Паулини проследовал за ними до прилавка. Каждому однажды придется решить, как жить дальше. Он решился на самую насыщенную и приятную жизнь, доступную для человека, — на жизнь читателя.

Разговоры на кухне стихли, снова раздался звонок в дверь.

— Бог ты мой, — сказал гость спустя какое-то время, пока они смотрели друг на друга.

Паулини потребовалась еще пара секунд, чтобы в длинноволосом парне в кожаной куртке узнать Грэбендорфа.

— Можно войти?

Паулини был рад, что не столкнулся с Грэбендорфом раньше. В течение последних двух с половиной часов он был именно тем, кем хотел быть. Он осознал это по пути от двери к прилавку, потому что, обернувшись, увидел сияющую улыбку Ильи Грэбендорфа.

В конце концов он повел гостя к книгам