Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

на содержании, – и всегда за это подло и жестоко мстила при расставании. Правда, один из любовников случайно стал отцом ее ребенка – мальчика, которого она сначала отдала в детский сад на пятидневку, потом – в школу-интернат, а после – в кадетский корпус. Сын вырос и сначала просто презирал ее, а потом – возненавидел, когда она разрушила его брак с любимой женщиной, потому что считала ее недостойной быть невесткой «гордости нации». Он спился и умер, но мать даже не пришла на его похороны. Она проклинала и внуков, и правнуков, считая всех пигмеями, не стоящими ее мизинца, но одну из правнучек – больше всех, потому что та, наконец, сдала ее в дом престарелых и никогда не навещала там. При этом она, правда, исправно оплачивала прабабкин отдельный номер и особый диетический стол, иногда последними деньгами, отказывая своему ребенку в самом необходимом. Когда Инна умерла, ее сожгли без отпевания, и на кремацию не пришли даже соседи по богадельне, вспоминавшие ее только с отвращением. Но она – крещена, в отличие от всех своих потомков, и пошла по Мытарствам, потому мы и бьемся за нее здесь, чтобы и такой дать шанс не погибнуть до конца…

– Как же нам помочь этой несчастной, Наставник? И можно ли помочь?

– Разумеется. Пока не пришел Самый Последний День, помочь можно любому. Сейчас, Ученик, для этого нужно просто сделать так, чтобы у нее не оказалось тех пяти шагов. Но вот они едут в автобусе – в семьсот тридцать шесть тысяч четыреста девяносто второй раз – а я все еще не могу сообразить, что для этого нужно сделать.

– Наставник, возможно, следует просто намести побольше листьев на дорожку, по которой пойдет мужчина? Девочка может не услышать его, а увидеть только, когда он подойдет к ней вплотную.

– Листья? Что ж, почему не попробовать… Все-таки, знаешь, я рад, что мне дали ученика из Пришедших – ваши мысли текут непонятным, но подчас правильным руслом.

– В этом нет ничего необычного. Мы там всегда старались идти по траве или листьям, а не по камням или сухой земле, если не хотели, чтобы нас услышали – только и всего… Но скажи, Наставник, если мы отнимем у Инны эти пять шагов – что с ней случится?

– То, что должно было случиться с самого начала, чтобы пресечь прóклятый род и повернуть время вспять. Ты ведь знаешь уже, что Вечность живет не по земным законам, и разные миры подчиняются разному времени. Гляди.

…Инна досадливо мотнула головой, едва не стряхнув от досады свою хорошенькую кепку, рванула дверь подъезда и юркнула туда. Она любила пыльный солнечный полумрак своей лестницы, ее просторные каменные пролеты с витыми решетками, широкие теплые подоконники, на которых они еще совсем крошками играли «в повара» или «в детский сад», когда снаружи шел дождь – так за городом в непогоду дети играют в беседке или под навесом крыльца. Иногда она даже не спеша поднималась на свой шестой этаж пешком, чтобы насладиться по дороге простыми детскими ассоциациями – но сейчас голод и смутное нетерпение, касавшееся предстоящего вечера, погнали ее налево, к лифту… Жаль, что Лёнька еще, наверное, в школе – нельзя заскочить к нему прямо сейчас и договориться о встрече, намекнув, что сегодня хорошо бы возобновить старую игру – тогда он уж точно не запланирует ничего другого! А вдруг он сегодня тоже сачканул? Нет, надо все-таки заехать на четвертый – чем черт не шутит! Тогда можно пообедать и у него… Или пообедать – потом… После того, как… Как лопнет шар, который уже обозначился где-то внизу – такой еще маленький, но уже пересыхает во рту… Вот под ее нетерпеливым пальцем вспыхнула красным прозрачная кнопка, и двери лифта, ожидавшего прямо на первом этаже, начали гостеприимно разъезжаться.

Вдруг сзади послышался шорох – но Инна не успела обернуться. В один миг в лицо ей впечаталась огромная влажная ладонь – и сразу же перекрыла дыхание. Одновременно ее грубо пихнули в спину – а позади негромко сомкнулись двери. Она забилась в чьих-то железных руках – еще полностью не осознав происходящего, но уже озаряемая мгновенной догадкой: это он, догнал ее все-таки, а она не видела и не слышала! Рука по-прежнему зажимала ей рот и нос, в голове начинало мутиться, но глаза еще видели – и перед ней мелькнуло знакомое лицо: да ведь он же вовсе не красавец, а – урод! – какое страшилище, с оскаленными зубами! – глаза, как у бешеной собаки! – девочка начала беспорядочно молотить слабеющими кулачками по твердому, будто каменному торсу, обтянутому гладкой коричневой лайкой, и услышала срывающийся хрип над ухом: «Затихни, а то сдохнешь прямо сейчас… сладкая маленькая шлюха…» – но ее парализовало лишь на секунду. Бешено извиваясь, Инна инстинктивно пыталась вырваться, освободить лицо, крикнуть – и все усиливался зверский нажим на голову, уже некуда было ее отклонять – не может быть, чтобы я сейчас умерла – нет, кажется, умираю – еще жива – попытаться – и она рванулась вбок… Что-то треснуло, легко и сухо, как мертвая ветка, в глаза плеснуло огненно-красным – да, это смерть, вот это как, оказывается… всё… Всё.

– Ты опять ушел, Ученик. Так нельзя. Ведь это вовсе не грустно – то, что я тебе сейчас показал.

– Я не о том Наставник. Я подумал о ее матери. Она вернется на следующий день – и узнает? Или ей сообщат сразу?

– Уж о ней не печалься, Пришедший. Хотя она – не наша, но ведь мы и ради нее тоже стараемся. Просто знай, чтобы утешиться: только в тот день она убила двоих детей – своими руками; одного – за деньги, а другого бесплатно: он был сыном ее лучшей подруги. А до этого… постой… две тысячи одиннадцать. Потеряв дочь, она пересмотрит свою жизнь. Хочешь увидеть ее? Смотри вверх… нет, еще выше… еще: вон та, в белой мантии. На земле – монахиня Феоктиста.

– Я понял, Наставник. Но от этого не становится легче. Позволь опять отойти ненадолго – ведь «Сокол» еще нескоро…

3

– Не во времечко белы слежки выпали… Они выпали межень лета теплого… – напевала Мишуткина старая мамка53 Орина дребезжащим – точь-в-точь как у их серой козы – голоском.