Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

Весь последний год, укачивая Мишутку после вечерни, она вышивала и вышивала зелеными и алыми нитками все одну и ту же ширинку54 – но, то ли ширинка ее была слишком длинная, то ли по старости уж не осталось в Орине хитроручного изрядства55 – а все казалось мальчику, что алого и зеленого узора по-прежнему намного меньше, чем чистого белого полотна.

«Глупость какую бормочет… – раздраженно думал Мишутка, моргая на ровный огонек Орининой лучины. – Как могут снежки – да летом выпасть!». Ему не спалось нынче, потому что, хоть первая ночная стража уже миновала, но за мутной слюдой узкого окошка все еще мерцал теплый оранжеватый свет, и в их с Ориной малой полатке56 было душно и жарко, хотелось все время ворочаться с боку на бок на своей маленькой лавке, сбивая в комки тонкую летнюю перину… А туда, на двор, знал мальчик, как раз сейчас пришла бархатная прохлада. Как бы хорошо, если б матушка дозволяла ставить ему лавку на ночь во двор, под пышный куст боярышника – спит же так Васятка – и ничего! Попроситься разве у матушки еще раз? Мишутка украдкой глянул на Орину: голова ее упала на грудь, изо рта свисала длинная нитка слюны, корявые руки с вышиваньем замерли на коленях; лучина догорала, слегка чадя. Мальчик осторожно сполз на пол, бесшумно ступая по гладко струганным, до бела выскобленным половицам, легко добежал до двери и, не скрипнув ею ничуть, выскользнул на узкую темную лестницу. Семь невысоких ступенек вели в материнскую светлицу – оставалось только надеяться, что мать еще не спит. Мишутка поскребся у двери, как котенок, и сразу услышал знакомый приветный голос: «Мишутка, ты, что ль? Взойди, свет мой!».

Матушка боком сидела на спальной лавке, в простой льняной срачице, с распущенными волосами, горевшими янтарем в свете сразу двух толстых лучин и, наклонясь к дубовой укладке57, быстро-быстро писала что-то острым гусиным пером на большом куске белой голландской бумаги – по какой часто водила рукой сына, показывая ему сложные буквицы устава. В ее светелке тоже стояла липкая глухая жара – и спасу от нее не было.

– Что, не спится тебе?… – не оборачиваясь, спросила она. –Погоди, докончу… Там-от на мисе58 у меня полоса арбуза в патоке есть – хоть и малая отрада – да покушай пока себе на здравие…

Мальчик жадно набросился было на арбуз, предвкушая его сладкую, пахнущую морозом, мокрость – но он оказался теплым и приторным, клейким от густой вязкой патоки.

– Матушка… – робко начал Мишутка… – Ты б велела, как давеча Васяткина мати, мне постелю во дворе постлать… Под боярышником…

Но она не слушала, остро глядя в написанное и удовлетворенно шепча:

– …богомерзкие книги старого обычая чтёт… «аллилуйю» поет сугубо… троеперстие кукишем предерзко обзывает… Ага… как же подписать теперь… Машка, Ивашкина дочь, купца Афанасия Васильева сына Зотова жена…

С довольным и красивым в полутьме лицом она поворотилась к собравшемуся было показательно всплакнуть Мишутке:

– Думала – оскорбила меня гораздо – и как с гусыни вода. Высоко запурхивает59 – да как бы не расшиблась, падаючи! Нет уж, Мавруша, добрая жена уж как-нибудь да пущеницу перещапит60! Отберут теперь книги-то твои еретицкие, а саму, небось, с невенчанным-то мужем разлучат, да на поклоны поставят не на одно лето – будешь знать, как женам непорченым их честные уборы в лики швырять… – пробормотала Мария, словно обращаясь к кому-то невидимому, стоящему за спиной сына, потрясла над написанным из маленькой железной песочницы61, улыбнулась и принялась осторожно сворачивать бумагу. – Ну, чего кручинишься? Слыхала – стара, да не глуха еще: сейчас велю тебе постелю стелить под нашей березой покляпой62 – там прохладой с Москвы-реки веет, а боярышник твой на слетной63 стороне, туда рано жара придет…

Просияв, мальчишка с великою резвостью помчался по лесенке, крича на весь дом:

– Эй, челядь! Просыпайтесь все! Мне матушка в эту ночь во дворе стелить велела!

А снежки взяли да выпали.

Ден через несколько они с матерью как раз гостили у вдовой Алены, и в гостевой горнице Мишутка с сыном ее Васяткой, дружком закадычным, сидя на сундуке чуть поодаль от женщин, утешались румяными имбирными хлебцами и глиняными расписными кониками, когда за узким слюдяным окошком в полдень вдруг потемнело, словно неожиданно пришла ночь. Где-то грохнул ставень, брошенный о стену дома порывом дикого ветра, на улице взвыло, как перед концом света, и ребятишки, ничуть не заробев, ринулись на крыльцо, желая подышать свежим воздухом ливня. И остолбенели враз, увидев, как с неба – на сочную зелень, на высокий деревянный забор, на далеко видимую с холма реку, на обезумевшую черную суку и мелко крестящуюся от ужаса молодую холопку косо валят с сизого неба мягкие комья размером с детскую длань… И матери их, и кривая приживалка Фетинья, и мамка Васяткина Гликерья – все столпились позади них на крыльце – и дивились, кто радостно, а кто боязливо.

– Не к добру это, вот поглядите еще… – гнусаво предрекла приживалка, кладя мелкие крестики на своей впалой, словно сухотной64, груди. – Двадесять с лишком лет тому солнце среди дня черным стало65 – так с Немецкой слободы моровую язву принесло. Ну, а нынче чего доброго и ожидать-то, коли у нас два царя теперь и одна царица66… От века такого на Руси не водилось…

– Хватит жерствовать67, старая! – оборвала ее черноглазая Алена. – Лучше пойди, вели еще медку нам подать! – она подмигнула подруге и мамке: – А то голова что-то больно ясная, со снежков, наверное…

Небо неожиданно посветлело, и снегопад как отрезало – будто кто-то там, наверху, вспорол огромную перину, вытряхнул из нее разом весь пух – и ушел. Переглянувшись, мальчишки, не сговариваясь, кинулись вниз с крыльца – и принялись скакать, хохоча, босыми ногами по быстро таявшей рыхло-белой холодной каше, горстями подбрасывать к небу отяжелевшие снежные перья…

Матери по-прежнему, блаженно и глубоко дыша, стояли под высоким навесом, не желая возвращаться в прелую духоту дома. Мишутка умаялся и повлек Васятку на крыльцо, ожидая, что тетка Алена и им предложит угощенье – сласти какие-нибудь заморские, на которые так были падки все в доме этой богатой беззаботной вдовы, что даже и челядь