Критическая масса - Наталья Александровна Веселова

ходила уж с черными зубами. А вот у его матери зубы были всегда белые – сам не раз видел, как тайком – от всех, но не от несмышленого Мишутки – чистила она их не только костками из курячих голен, как то рекомендовали умные книги, но квасцами и даже порохом!

И правда, дали им по четыре сахарные фиги каждому – мальчишки принялись лакомиться ими на ступеньках не торопясь, чтобы растянуть удовольствие.

– А что, – вдруг вспомнила Алена и, помрачнев, поставила свою кружку на перила, – я чай, Мавра-то пущеница – подружие твоя?

– Была, – повела плечом Мария, – во времена досюлешние 68 . Раздор у нас вышел с ней, теперь врагиня она мне: обиду нанесла смертную – не знаю, как и к отцу духовному с тем пойду.

Собеседница молчала. Всегда веселая, словно не помнила в своей жизни никакого злосчастия, она вдруг без улыбки повернулась к Мишуткиной матери, и он, случайно увидевший Алену в тот миг, удивился, как посерело вдруг ее лицо в обрамлении низанных жемчугом ряс69. Когда она заговорила снова, голос ее пресекался:

– Так это не ты ли, случаем… Та Мария, Иванова дочь… Что изветную челобитную70 на нее… в Ямской двор71 написала?..

– А ежели и я? – гордо вскинулась Мария. – Что плохого в том, чтоб дерзкую пущеницу и еретицу окоротить маленько? Пусть бы судебные ярыжки72 книги ее поганые поотнимали, а саму ее в Православную церковь, к духовному отцу вернули. К пользе и епитимья б от него пошла… И муж венчанный, глядишь, обратно бы взял… А то что – только мне одной тычки да алабуши73 всякий день от пьяного сносить, как он не на купле? А ей в ее старушечьи лета – с купавым 74 молодцем любовастася, да без брюхатости?

Ее подруга отступила на шаг:

– Маленько, говоришь… Алабуши, говоришь… Епитимья… А про Софьины дванадесять статей75 ты что же – не слыхала?

– Пошто они мне нужны… – чуть смутилась Мария. – Я еретицей и во сне не бывала…

– А ведь по ним и тебя кнутом было бить положено за то, что с Маврой речи водила…

– Меня? Кнутом?! – отшатнулась матушка, а Мишутку на крыльце взяла оторопь: бегал он раз с холопчиками тайком смотреть, как вора на Лобном кнутом стегали – мясо так во все стороны и летело – и потом унесли замертво; а ежели матушку… Того он и помыслить себе не мог!

– Теперь-то уж не за что… – с горечью отозвалась Алена, а у него отлегло от сердца. – Теперь тебе, пожалуй, еще куньих шкурок от казны пожалуют…

Мишуткина мать вспыхнула и задохнулась, а он, досадливо отбрасывая руку Васятки, тянувшего его вниз с крыльца с намерением утащить в сад за зелеными еще яблоками, напряженно слушал взрослый разговор. Алена говорила прерывисто:

– Из челяди моей девка одна – кума приказного подьячего76 Дёмки. Так вот, сказывал он ей, что в дознании у них оногды Маврутка-пущеница была. Расспрашивали ее против изветной челобитной некоей Марии, Ивановой дочери – чья жена она была – он того не запомнил, а я-то на тебя и не подумала… Пытана была Мавра на пытке в три стряски77, да суставы все выломаны, да семьдесят ударов ей дано – а она и на пытке говорила дерзкие речи: в церковь Божию ко отцам духовным ходить исповедатися и тремя-де первыми перстами во образ Святыя Троицы креститеся не будет – то-де печать антихристова; хотя ныне ее и смертию казнят – она-де к тому готова… В срубе ее с другими еретиками жечь хотели, да Бог иначе судил: как с пытки сняли, так из нее и дух вон…

Светлое, мыльной травой с чистотелом измытое лицо Марии пошло пунцовыми пятнами, уста мелко задрожали:

– Так то, может, не наша Мавра, другая..

– Брось, – строго отрезала Алена. – Пущениц на Москве немного, сама знаешь: женитьба есть, а розженитьбы нет78. А чтоб еще и Мавра, да еретица… – она вдруг жестко усмехнулась: – А к отцу духовному ты ходить не бойся: куньих шкурок не добудешь, но ежели мелкое что в тебе обретет – на поклоны не поставит, так отпустит, довольна будешь. Ну, а Господь что на это скажет – то одному ему ведомо… Токмо за дитем-то своим последним пуще теперь гляди: Маврина-то древняя мать-старуха теперь одна да без пропитания, ведь она у нее дщерь единая оставалась, сын на Крым пошел с Голицыным79, да загинул.

– Я не ведала… Хотеньем не хотела… Я думала… – залепетала Мария, пятясь от нее и дрожа уже всем телом; на краю ступенек спохватилась: – Мишутка! Собирайся, дружочек, загостились мы…

Мальчик снова не очень хорошо уразумел – отчего так размолвилась вдруг его матушка с еще одной доброй своей подругой, но бесхитростное сердчишко его дрогнуло, почуяв страшное не просто где-то в стороне, с чем он к концу младенчества уж и обвыкаться стал, а прямо рядом, едва ли крылом его не задевающее. «Права Фетинья, добром не кончится», – пронеслось у него при взгляде на уж совсем посеревший и расползшийся, как труньё80 на каликах81, июльский снег…

– Ты вот что, Мария… – сурово сказала веселая Алена им вослед. – Ты Мишутку своего к моему Васятке больше не пускай. Не оттого что Иудино отродье – а чтоб и мой с ним под расправу не попал, ежели что…

И Мария не огрызнулась, не вскинулась на обидчицу, а, лишь крепче ухватив сына за руку, зашагала с ним прочь со двора.

– Я не спрашиваю, где ты был, Ученик. Не могу запретить этого, но поверь: для тебя же лучше, если ты пока пребудшь в этой Московии, а не в той.

– Эта Московия, Наставник, ту даже не напоминает.

– Тем лучше. Но на самом-то деле она всегда одинаковая – даже когда еще считалась Тартарией – ты позже и сам поймешь. Мне тоже приходилось работать там – в пятнадцатом, потом в двадцатом несколько раз, затем в тринадцатом, а после – в двадцать четвертом. Туда отправляют самых опытных Извечных, потому что работа в той земле трудней любой другой.